Я вам еще покажу! — думала Бабуля, осторожно нащупывая ногой ступеньку

В юности ей дали кличку Бабуля. Она была маленькой, полненькой и уютной, так что снисходительно-ласковое прозвище шло ей. Кличку Бабуля она с годами забыла напрочь, но ей напомнили о ней много лет спустя — внуки и еще те невоспитанные молодые люди в городском транспорте, которые говорили: «Ну куда ты прешь, бабуля!» Но она шла себе, куда ей нужно было, потому что не зря ведь ее пригласили в тот кружок — характер у Бабули был ого-го.

Но больше она все же полагалась на деда, который всегда был рядом.

Она вышла за него в двадцать втором. У них были дети: сын и дочь, одинаково похожие на обоих. Они с дедом не просто привыкли друг к другу — они давно срослись воедино, как срастаются иногда два дерева, поэтому когда одно из них срубили, другому пришлось нелегко.



Пришлось постигать, что значит остаться одной. Бабуля вытерла глаза платочком и с трудом втиснулась в пальто самостоятельно. После этого она бесконечно долго искала перчатки и никак не могла найти их: дочь куда-то сунула, вечно она их кладет не туда, ищи их теперь по всему дому в этом пальто, в котором и не повернешься толком...

Бабуля залезла на стул, пошарила на полке для шляп, и конечно же, тут они и оказались, эти перчатки, но слава те господи, разыскала она их все-таки. Разыскать-то разыскала, вот слезть со стула в этом пальто она не могла, так стояла беспомощно, пока вдруг дочь не открыла дверь своим ключом и не бросилась ей на помощь. Куда это ты, мама, заохала дочь, надо было меня дождаться. Так бы и стояла на стуле... Так бы и стояла, сказала Бабуля. Опять ты перчатки убрала наверх, я же не достаю. Но ты ведь никуда одна не выходишь... А вот захотела выйти, на лавочке у ворот посидеть! Ну пойдем, я с тобой посижу немного. Нет, сказала Бабуля, я уже раздумала, у меня опять давление поднимается, кажется.

Бабуля неторопливо разделась, уложив все вещи на место, и включила радио — начались последние известия. Дочь жарила на кухне котлеты, плотно прикрыв дверь, потому что от запахов у Бабули начинала болеть голова, и радовалась тому, что матери стало получше, что она наконец-то захотела выйти на улицу, а то совсем затворницей стала без отца.

На следующее утро Бабуля чувствовала себя почти сносно. Она снова стала собираться: надела ботики и пальто, повязала шарфик из Югославии и сдвинула набок свой лихой берет. Перчаток на месте вновь не оказалось. «Вечно эта Танечка,— не сердито ворчала она себе под нос,— вечно сует вещи куда попало, опять мои перчатки куда-то запрятала, где их теперь искать?..» Перчатки вдруг нашлись возле радиоприемника, и Бабуля решила немного передохнуть. Бабуля боялась только инсульта — хватит тебя паралич, будешь лежать колодой бессловесной, ходить под себя, и никто не поможет легко умереть, так и будут спасать до последнего. Уж только бы сразу, просила она неведомо кого, только бы сразу...

Она позвонила дочери.

— Ну как ты, Танюша? — грустно спросила она.— Все в порядке?

— Ничего, мамочка, нормально. А ты?



— И у меня нормально. Сердце, правда, пошаливает, но так, немного. Не забежишь сегодня?

— Нет, сегодня никак не получится,— стала извиняться дочь.

— Ну ничего, ничего, милая,— сказала Бабуля. У меня ведь все есть, ничего не надо пока. Алеша-то дома. Дай-ка ему трубочку...— Дочь дала.— Алешенька, детка, ну как ты поживаешь?.. Маму слушаешься? Ну, молодец, молодец.

Поговорив, она решила отправиться в путь. На площадке было прохладно, поддувало снизу вечно распахнутой двери парадного. Бабуля заперла дверь на оба замка, подергала ее, чтобы удостовериться, и вызвала лифт. Он заурчал снизу, подымаясь, встал и распахнул перед ней дверцы.

Внизу было еще прохладнее, чем наверху, и еще внизу были три коварные ступеньки с оббитыми краями, здесь ее прежде поддерживал за локоть дед, а теперь она спустилась сама, опираясь вместо верной руки на бесчувственную стенку. Она осторожно просунула руку за полу пальто и пощупала карман у кофты: там лежали документы и деньги. Пока все было цело.

Наконец выдался подходящий миг. Бабуля шагнула вперед и тут же почувствовала себя беспомощной — ноги ее привыкли к ровному паркету; бугристый, весь изрытый асфальт был для них непроходим. «А мы осторожненько, по стеночке, по стеночке»,— уговаривала их Бабуля и уговорила-таки, и дошла в конце концов до угла дома, повернула налево и оказалась во дворе.

Дальше идти было труднее, потому что во дворе меньше было ориентиров, она шла почти наугад. Мимо ходили какие-то люди, надо полагать, маляры, потому что от них остро пахло масляной краской и ругались они, как могут ругаться одни только маляры. И они толкали Бабулю и говорили ей, как те невоспитанные молодые люди в городском транспорте: «Ну куда ты прешь, бабуля?!» Но она шла себе дальше и не думала отступать, потому что характер у Бабули все еще был ого-го.



Бабуля так крепко задумалась, что влезла суконными своими пароходами в глубокую лужу и опомнилась только на том берегу, когда ноги были уже мокрыми, но опасность утонуть миновала. Тут где-то за лужей должна была быть помойка, а немного подальше детская площадка, где есть скамейка — на ней можно будет передохнуть. И точно: она услышала детские голоса, трель велосипедного звонка и противный лай двух болонок — они жили со своею хозяйкой, Марьей Львовной, в одном подъезде с Бабулей, на пятом этаже.

— Ах, это вы! — воскликнула Марья Львовна.— Как же давно я вас не видела! Вы совсем не выходите...

— Совсем,— призналась Бабуля.

— Погодите, не садитесь. У вас пальто криво застегнуто, я вам поправлю.

Она правильно застегнула на Бабуле пальто, заправила внутрь выбившуюся подкладку кармана, поправила шарфик и сделала даже попытку привести Бабулин берет в положение, более отвечающее возрасту, но тут уж Бабуля не далась — как бы она ни состарилась, как бы ни сникла после ухода деда, но характер у нее все еще был ого-го!

Они поговорили о погоде, которая была необычайно ласкова к ним в эту осень..

— А кстати, если не секрет, куда это вы направляетесь? Не секрет,— сказала Бабуля.— Я иду в ЖЭК платить взносы. Я там на партийном учете состою.



— Но как же так?! — возмутилась Марья Львовна и ее собачонки возмущенно затявкали.— Почему же вы сами? Почему от них никто не пришел? Вы бы подождали...

— Я ждала. И никто вот не пришел. Люди, видать, занятые, некогда им. А ждать нельзя четыре месяца взносы не плачены, как бы не выбыть автоматически.

— Ну и прекрасно? Зачем вам это надо?

Бабуля только головой покачала: разве можно так говорить! Совсем как ее дочь — та тоже не понимает, у нее тоже один вопрос: зачем? Разве они поймут... А у нее стаж пятьдесят лет, что ж, если она теперь старуха беспомощная, бесполезная, так она и не нужна никому, ее теперь за борт? Ну нет!

— Да не сердитесь вы,— сказала Марья Львовна.— Давайте я вас лучше провожу.

И они пошли вдвоем, поддерживая друг друга, а собачки бежали следом, и дети ездили мимо на велосипедах, звонили в звонки и дразнили собачек.

По правде говоря, Бабуля ничуть и не сердилась на соседку, она ведь сама схитрила, выйдя из дома именно в этот час. Она знала, когда Марья Львовна прогуливает своих болонок, и рассчитывала на ее помощь: далее детской площадки она на память свою не полагалась. И вот все вышло по плану: соседка не подвела, и сама заговорила на нужную тему, и помощь предложила тоже сама. Так что оставалось лишь как-то запомнить дорогу, чтобы не заблудиться на обратном пути.



— Пришли,— сказала Марья Львовна.

— Да, спасибо,— сказала Бабуля.— Дальше я сама.

Дальше предстояли дела, которые посторонних не касались, поэтому Бабуля самостоятельно поднялась по ступенькам, поднатужилась, открыла тяжелую дверь и вошла. Оставалось лишь пройти прямо по коридору, повернуть налево и войти в дверь сразу за поворотом. И за поворотом Бабуле вновь повезло: женщина техник-смотритель, собиравшая взносы, оказалась на месте. И все техники-смотрители тоже были на местах; они, надо полагать, только что пробежались по магазинам и, увидев Бабулю, стали припрятывать покупки, шурша оберточной бумагой. Но Бабулю их женские вопросы не интересовали, она им сразу врезала вопрос посущественнее, словно для этого только и шла, рискуя последним здоровьем.

— Мне бы взносы уплатить.

— Это ко мне,— подала голос пятая.— За кого взносы? Фамилия?

Бабуля сказала фамилию. Та поискала в бумагах.

— Что вы мне голову морочите! — закричала она вдруг.— Какие могут быть взносы? Она же умерла!


Тут обычная старушка могла бы и впрямь умереть: надо же, господи, до чего дошло, похоронили заживо! Но только не Бабуля, потому что у Бабули характер...

— Я это,— сказала она мужественно.— Живая. И не собираюсь пока помирать. Проверьте там в ваших документах.

— Простите,— сказала пятая.— Я виновата, не проверила. Хорошо еще в отпуске была, с учета вас снять не успела. Вот, распишитесь, пожалуйста...

А Бабуля ручку у нее не взяла, она все шарила сморщенной рукой с растопыренными пальцами где-то в стороне и смотрела мимо.

— Да помоги ты ей,— сказала та, что постарше.— Не понимаешь, что ли: она же ничего не видит!

— Не вижу,— призналась Бабуля.— Уж десять лет как не вижу.

— Не видит-то не видит,— сказала та, что постарше, когда Бабуля ушла.— А всё-о замечает... Она нам еще покажет!

«Я вам еще покажу!» — думала Бабуля, осторожно нащупывая ногой ступеньку.

— Я им еще покажу! — сказала она Марье Львовне, которая, к счастью, не ушла еще и отдыхала тут же, на лавочке возле ЖЭКа.— Я им покажу — померла!

И действительно ведь покажет... если успеет, конечно. Потому что характер у Бабули ого-го!

Я вам еще покажу! — думала Бабуля, осторожно нащупывая ногой ступеньку





Поделись!























×