Андрюша! Ты уезжаешь? Я пришла сказать: я виновата

Получив премию, Андрей вдруг заявил, что хочет приобрести велосипед, да еще не простой, дорожный, а спортивный.

—Зачем он тебе, куда ты будешь ездить на нем? — спросил я, зная, что Андрей всего только болельщик.

— На стадион буду ездить, тренироваться. Оказывается в велосипедной секции спортобщества занималась Тонечка Доронина, и это очень интересовало моего Андрея.



Тоня, так мы ее звали, была симпатичная девушка даже очень симпатичная: стройная и тоненькая, длинные волосы и карие глаза.

Мой Андрюша, пропадал теперь до полночи. Приходил веселый, но не особенно распространялся, и это не злило, мне хотелось порой сокрушенно сказать ему: «Женщина встала между нами».

Однажды вечером я разыскивал Андрея в парке, чтобы взять ключ от комнаты, который он почему-то забыл сдать вахтеру. В одной из аллей было темновато, и не сразу узнал Андрюшу в статном парне, стоявшем возле скамейки, на которой сидела девушка.

— Мама уже знает о тебе, — услышал я тихий голос Тони, — и вообще ничего нет особенного в том, что ты придешь.

Говоря это, Тоня поднялась и взяла Андрея под руку. Медленно они пошли к выходу.

Я догнал их и заговорил. Тоня меня немного стеснялась. Помолчав, она спросила, обращаясь к Андрею:

— Значит, договорились?



— Хорошо,— ответил Андрей. Потом посмотрел на меня, на Тоню и неожиданно предложил:

— Пойдем к нам в гости, Тоня, посмотришь, как живем.

— Только не надолго, —сказала она, и мы отправились.

Когда мы подходили к дому, я побежал вперед, перегнал Тоню и Андрея на два этажа, запустил под кровать туфли, валявшиеся посреди комнаты, спрятал под подушку сомнительной чистоты полотенце и закрыл в шкаф банку с давно высохшими цветами.

Я боялся, что вечер будет скучным и нам не о чем будет говорить. Но Андрей тоже как переродился: он был весел и ни минуты не молчал.

Когда они ушли, я долго не мог заснуть. Думал и сам удивлялся своим мыслям. А думал я о том, что Тоня хорошая девушка, что она мне нравится.

С этого самого вечера меня стали грызть, незаметно и беспощадно, зависть и ревность. Я упрекал себя, но продолжал внимательно присматриваться к Андрею, изучать его отношения с Тоней. Думал я о Тоне постоянно.



Весь следующий день Андрей провел со мной и между прочим рассказал, что он познакомился с родными Тони.

«Отец, кажется, человек ничего, а вот мамаша произвела на меня неприятное впечатление, верней, я на мамашу произвел неприятное впечатление. Понимаешь, мне кажется, что после моего ухода она будет проверять, все ли вещи целы. Не смейся, серьезно. Бывает ведь так, что люди с первого взгляда проникаются друг к другу взаимным... недоверием. Тониной мамаше очень не понравилось, что у меня нет родных. Человек без родословной, видно, не может быть другом ее дочери».

На следующее утро Андрей был таким же подавленным, как и вечером. Mы, не разговаривая, собрались, позавтракали и пошли на завод.

В обед мы сидели с ним за столом одни, и я сказал ему тихонько, чтобы он не ломал голову и женился. Тоня замечательная девушка, а мамаша — шут с ней. Иди к ней и делай предложение, если любишь.

Вечером Андрей ушел к Тоне, а я, побродив с ребятами по парку, рано вернулся в общежитие. Утром первое, что бросилось мне в глаза, были небрежно брошенные на стул вещи Андрея. Самого его в комнате не было. Меня удивило, что Андрей, всегда такой аккуратный, сегодня изменил своей привычке.

Вошел Андрей с полотенцем и зубным порошком. Глаза у него были красные, а лицо усталое, будто он вернулся с ночной смены.

— Здоров ты спать, — притворно весело сказал он,— так и проспать немудрено.



Я спросил, почему у него такой вид.

— Нездоровится что-то, — ответил он, — простыл, должно быть.

Но я видел, что дело не в простуде. Расспрашивать не хотелось, а Андрей молчал. Вечером Андрей никуда не пошел. Я попробовал заговорить с ним, приглашал на стадион, но он отказался.

На стадионе я немного поиграл в волейбол. Но игра была не особенно интересной, и мы рано свернули сетку. Когда поднялись на второй этаж, в душевую, пришедший со мной Юрка Бражник, кивнув в окно, сказал мне:

— Тоскует Тонечка, а его-то нет.

Я взглянул в окно и увидел на садовой скамеечке Тоню. Она, склонив голову, рассеянно водила пальцем по скамейке.

— Болен Андрей, — ответил я Юрке и заспешил к выходу.



Я подошел к Тоне.

— Андрей заболел, — сказал я.

— Что с ним? — совсем не испуганно, как я ожидал, спросила она.

— Не знаю. Кажется, простудился.

— Я, наверное, обидела его, сказала Тоня.

— Это мало похоже на правду, — поспешил я успокоить ее, — он парень необидчивый. И, потом, разве вы можете кого-нибудь обидеть?

— Почему же нет? Как видите, могу, — вздохнув, ответила она.


— В таком случае идемте к нам и все уладим. Он ведь хороший парень.

Она смеясь посмотрела на меня, и я услышал то, чего потом долго не мог забыть. Она сказала:

— Вы, Сережа, тоже хороший парень, идемте!

Всю дорогу нам было весело, и мне казалось, что ссора их уляжется, как только они увидят друг друга.

Введя Тоню к Андрею и увидев, как они рады и как стараются скрыть это, я решил, что все обойдется и без меня, и вышел к ребятам в соседнюю комнату.

Когда я вернулся, Тоня уже ушла и они поссорились из-за матери.

— Ты знаешь, что было вчера. Прихожу я к ним. Мамаша открывает. «А, это-вы! А у нас сегодня день не для визитов. Слишком уж упрощенно у вас все получается, молодой человек. Стыдитесь, говорят, вы институт закончили. Где же оно, высшее образование?»

А я не ретировался и ответил не особенно учтиво. Вышла дочка: «Оставьте этот спор, пожалуйста, вам друг друга не убедить», — и увела меня в сад.

Разговаривать мне не хотелось. Разговор все только начинался, а продолжения у него не было. И вдруг, черт его знает как это у меня вышло, я сделал ей предложение.

Она ответила, что не собирается замуж и что ей еще надо учиться. И больше ничего. Хоть бы полслова теплого, мол, подожди, не торопись или еще как-нибудь. Хоть бы по имени назвала, хоть бы рукой прикоснулась. Нет, ничего подобного. Разговор получился базарный: я продаюсь, она не покупает. Противно, Сергей, все это, ух, как противно!

— Умело мамаша вбила клинышек между вами.

Я принялся разъяснять ему, что не Тоня мещанка, а только мать, что Тоня хорошая, такая хорошая, что он даже, наверное, и не понимает. Но Андрей не слушал меня.

—Я уеду отсюда, — сказал Андрей.

— Я попрошусь в армию. Послужу как положено, а там видно будет.

— Ты слишком просто решаешь такие вопросы. То на Алтай, то в армию. Тебе нужно подумать серьезно и помириться с Тоней. Может, сходишь к ней, Андрюша?

— Зачем? Просить прощения у мамаши? Вот этого-то не будет.

— Значит, не переломить тебе свое упрямство, поэтому и не пойдешь.

— Нет. Потому что правый, если он не сумасшедший прощения не просит.

— Но ты же ее любишь, Андрей!

— Не то слово, Сережа. Слишком обыденное слово. Когда-нибудь люди придумают новое название этому чувству. Это будет слово, похожее одновременно на «жизнь», «солнце», «мечту». Я любил ее — и все эти понятия сливались в ней. А впрочем, зачем я говорю об этом? Я ошибся, и теперь... Теперь мне нужно уехать. И я уеду.

И Андрей добился своего. Однажды он пришел возбужденный и подал мне повестку из военкомата. В ней было сказано, что он зачислен в армию и что администрация обязана рассчитать его в однодневный срок.

— Как это тебе удалось?— спросил я.

— Досрочно, по личному ходатайству. В пограничные войска, в Германию.

Я провожал Андрея вечером с московским поездом. Он смотрел на меня и говорил мало.

— Думаешь о ней? — спросил я.

— Она думает обо мне?

— Думаю, что да.

— Если бы «да», так пришла бы проводить. Небось уж и забыла.

— Нет, Андрей, как хочешь, а ты несправедлив к ней. Слушай, не надо меня переубеждать. Бесполезно осталось пять минут. Что я знаю, то знаю.

— А чего не знаешь, так и не хочешь знать. Ты ж испугался, не желаешь перетерпеть трудности, неприятности...

— Это здесь-то трудности? А я думал, там, в боевой обстановке, на границе...

В это время ударили отправление. Я обернулся на звук и увидел Тоню. Она бежала вдоль поезда. Мы бросились к ней навстречу и одновременно подали руки.

— Андрюша! Ты уезжаешь. Я пришла сказать: я виновата.

Что происходило дальше, я плохо помню. Знаю только, что взревел паровоз, а Андрей все не выпускал рук Тони, все говорил ей что-то быстро-быстро и не успевал. Наконец, он прыгнул на площадку не своего вагона долго махал нам и кричал:

— Пишите, родные! Пишите!..

И Андрюша уехал... Пришло первое письмо, потом второе.

Мы часто встречались с Тоней. Говорили об Андрее писали ему письма, просили приезжать в отпуск, пересылали вырезки из газет о спортивных соревнованиях.

Пошел второй год службы Андрея. Как-то в конце работы мне позвонила Тоня. По ее голосу я понял: случилось что-то неладное, и бегом поднялся на третий этаж, где она работала.

Вокруг стола Тони толпились сотрудники. Анечка со стаканом в руке, наклонясь к ней, говорила:

— Тонечка, успокойся. Это часто бывает по ошибке.

Увидев меня, Тоня протянула ко мне руку, в которой была зажата бумажка, потом вдруг беспомощно опустилась на стул и закрыла лицо. Я, не зная, что мне делать, повторял услышанную фразу:

— Не надо плакать, все это неправда, все будет хорошо.

Но все было правдой, Андрюши, наше друга, который не жалел себя, не стало. Где-то на чужой земле, так и не узнав по-настоящему, как его любила девушка.

Первые дни Тоня не вставала с постели. Потрясение было так велико, что врачи предлагали положить ее в больницу. Но родные не согласились.

После выздоровления Тони мы всерьез занялись работой, которую завещал нам Андрей.

Андрюша! Ты уезжаешь? Я пришла сказать: я виновата





Поделись!























×