Пришлось жить Саньке с дедом - не нашлось ему места в новой семье отца

Мы знали, что еще несколько лет назад пил Тихон вглухую. Рассказывали нам его односельчане из Затонья, что произошло это с ним после нелепой гибели единственной его дочери Софьи: пошла в лес за можжевельником для настоя да напоролась на разъяренного весенним гоном сохатого... Остался восьмилетний внучонок Санька, отец его вскорости женился снова, а Саньку подбросил вдовому деду— не нашлось мальчонке места в новой семье отца..

— Закрутила, согнула его горькая, отняла силу и разум. Валяется в пыли возле сельпо, а Санька рыдая, тянет его за вонючую давно не стиранную рубаху: «Домой, деда, домой!»

И вдруг, как отрубило, отсекло, отринуло: ходит Тихон трезвый, чисто прибранный, одеколоном пахнет.



— Ты что, жениться, что ли собрался, кот мартовский?— шутили старики, а про себя дивились: что это вот так сразу, с Тихоном такой поворот вышел?

А поворот вышел из-за Саньки. Когда однажды дед очнулся после запоя, Санька усадил его за стол, заварил крутого чаю и, глядя исподлобья, сурово, по-мужицки, сказал, как отрубил:

— Если, дед, еще напьешься хоть раз — уйду! В город мотну— и не сыщешь!

В словах внука почуял Тихон нежданную силу. Мальчонка набычил лоб точь-в-точь, как Катерина, покойная бабка, глазенки глядели зло и пронзительно. «Как похож, похож на Катю-то!»—захолонуло сердце у Тихона. Уж коли так сказал — век не отступится от своих слов, понял старик. И горько подумалось ему, что вот осталась у него на свете одна-единственная родная душа внучок Санька, тa живая ниточка, что связывала его с невозвратным прошлым, когда в избе звучали голоса жены и дочери, а теперь вот только Саньки. Он один — их продолжение и живая память...

И стало пепельно стыдно за себя, за того когда-то ладного и справного человека. Сколько почета было ему, когда в сорок седьмом отпустили, наконец, из армии после шести лет службы на Дальнем Востоке, и вернулся он в родное сибирское село Затонье, и жарко обняла его у крыльца на виду у всех, желанная невеста Катя, и как стал он на селе всеми уважаемым человеком...

А потом родились чернявая весёлая Сонька, незаметно подросла, заневестилась и привела в дом самого забулдыжного парня Затонья —Ваньку-спеца, как прозвали тракториста Ивана Степанова, намекая не столько на его профессию механизатора, сколько на то, что был он большим специалистом по выпивке и по «женской части».

Повздыхали они тогда с Катериной, покручинились, пробовали было втемяшить дуре Соньке, что глупость творит, а та уперлась, люблю, мол, ну и что ж тут делать — сыграли свадьбу... Через положенный срок затопал по избе толстыми ножонками такой же чернявый, как мать, похожий лицом на Катерину внучек — родная кровиночка Санька.



Если не считать иногда выходок Ваньки-спеца, хорошая у них тогда была жизнь. Тихон работал в механической мастерской, Катерина — в сельпо, Соня — на ферме. Не ахти какой, но в доме были достаток и относительное спокойствие.

А потом одно за другим посыпались несчастья. Началось с того, что в мастерской на руку Тихона упала многопудовая железная болванка. Кисть левой руки пропала. Он долго лежал в больнице, а когда вышел, сразу же попал на похороны: скоропостижно, неведомо почему, скончалась Катерина. Врачи сказали, какой-то тромб в сердце. Да как там ни объясняй — тромб не тромб, а родного человека-то нет на свете!

В мастерской Тихону теперь делать была нечего, и определили его пасти телят на Синем лугу — так называли в деревне пологое место в пойме реки.

Не прошло и двух лет — новое горе: гибель Софьи. Односельчане скорбно кивали головами: столько бед на одну семью, такого и не придумаешь. Слава богу, Ванька-спец не привел в дом новую жену, а подался к ней, в соседнюю деревню. Шел тогда Саньке девятый год...

Вот так и стали они жить в избе втроем Тихон, Санька и дурашливый, черный, как жук, щенок Цыган. А подрос Цыган, и стал его Тихон брать с собой на Синий луг, приучать к пастушьему делу...

Обо всем этом с тяжкой болью думалось Тихону, когда он сидел напротив внука, словно ответчик перед судом, и глядел в пронзительные, злые глаза мальчонки. Что же, так и будет валяться под забором Тихон Григоров, бывший уважаемый человек?

Ничего не ответил Тихон внуку. Застонал глухо, вышел во двор, стянул с себя вонючую рубаху и кинул в деревянное корыто — стирать.



Мы спрыгиваем на берег. Игорь наклоняется к Тихону:

— Что с тобой, Тихон Петрович?. Беда какая-нибудь?

— Беда-а-а,— протянул Тихон.— Цыган помирает!

— И не помирает!— неожиданно выскочил из кустов тоненький, лохматый Санька.— Наверно, операцию можно сделать— и будет жить! Не-е-е,—пьяно мотнул головой Тихон.— Опухоль у его... Ветеринар глядел, велел застрелить...

— Не дам! Не дам застрелить!— закричал Санька.— Мы с ним вместе от тебя уйдем!

Санька опять закричал и бросился к шалашу, где они ночевали с дедом. Мы двинулись вслед.

У входа в шалаш, вытянувшись, лежал Цыган. Бока его тяжело ходили.



— Да-а-а,— почесал подбородок, Игорь.— Собачка не жилец на этом свете... Ишь, стонет, прямо как человек, мучается-то как! Верно ветеринар сказал.

Сзади донеслось бормотанье Тихона:

— Телята-то разбрелись незнамо куда... Собака-то нерабочая... Что ж делать-то?

У берега загремела железная цепь. Мы глянули: Санька отцеплял лодку.

— Ты куда?— крикнул Игорь.

— Все, все! Беру Цыгана — хоть в Горловск!— крикнул Санька.

— Ну, и дурак,— спокойно сказал Игорь, вразвалку подходя к пацану. — Да погоди ты... Давай-ка я сам до села махну, может, что и придумаем...



Санька зорко взглянул на Игоря. Похоже, поверил.

Игорь вскочил на плот, запустил руку в наш «продуктовый склад»— в ящик из-под фруктов — и вытащил, как мне показалось, бутылку коньяка.

— Я быстро вернусь! — крикнул он, перебираясь в лодку. Звякнули весла в уключинах, и Игорь короткими, сильными гребками погнал лодку вниз по реке, где километрах в двух от Синего луга таились крепко сбитые дома Затонья.

Тихон пил прямо из бутылки. Слезы, не переставая, струились по его лицу, а он все бормотал:

— Нешто мне не жалко? Он прямо как родной. А ветеринар велел...

— Не смей!— надрывался Санька.

Мне хотелось как-то вмешаться, прекратить эту тягостную сцену, ненужный спор, в котором не было неправых... И я сказал:


— Ладно, Санька, давай палатку ставить. Не под кустом же нам с Игорем спать!

Парнишка тяжело вздохнул, взял топор и пошел в подлесок. Я занялся хозяйством, изредка поглядывая на Тихона, Тот кое-как поднялся с земли, взял здоровой рукой берданку, прижал ее к боку, клацнул затвором. Дуло ружья описывало круги в руке Тихона.

— А ну, положи ружье! — крикнул я старику. Он затряс головой, в груди его что-то хрипело.

— Я сам в себя! — выдохнул он и стал было поворачивать берданку дулом к себе.

С трудом отобрал я у очумевшего Тихона ружье, вынул патрон, закинул его в кусты. Теперь можно было, не опасаясь, ставить палатку.

Мы с Санькой живо вбили колышки, натянули брезент, перенесли с плота на берег постели, принялись сооружать костер: надо было к возвращению Игоря напечь картошки.

Тихон как будто забылся. Он лежал возле кострища с закрытыми глазами и только изредка мычал. Пока я готовил еду, Санька побежал по Синему лугу проведать телят — не отбился ли какой-либо от стада. Раньше эту работу выполнял Цыган...

Пришлось жить Саньке с дедом - не нашлось ему места в новой семье отца





Поделись!























×