Не поделили два брата родительский дом

Борис открывает дверь и шагает за порог.

— Куда это ты ни свет ни заря? — спрашивает жена.

Он, чуть вздрогнув, оборачивается, но ни слова не говорит и выходит на улицу. Смотрит по сторонам, будто что-то ищет... Неделю назад он вернулся в родную деревню и все удивляется: «Сколько здесь не был? Шесть лет. А как один день. Никаких изменений. Как все было, так и осталось».



У калитки, вернувшись домой лишь к обеду, столкнулся с Таисьей, женой.

— Ну, ты что-то решил? — ступая следом за ним, спросила она. — Что будем делать-то, Борь?

Борис морщится, цыкает зубом.

— Не знаю. Пока ничего. Где дочка?

— Там она, с бабушкой, масло сбивает в саду.

Борис встал у крыльца. Улыбается.

— Бабуль, ну, когда оно собьется? Долго еще?



— Ах, какая ты нетерпеливая. Нет, теперь уж недолго, — отвечает бабушка внучке. — Вон, смотри, уж комочки пошли. Потерпи. Набьем скоро масло, напеку тебе блинчиков. Будешь кушать и в масло макать.

— Ой, бабуль, а вон папка пришел, — увидела Ниночка Бориса. И бежит по тропинке ему навстречу.

— Пап, пап, а мы с бабушкой масло сбиваем!

— Да ну! Молодец, молодец, — принимает он дочку в объятья. Приподняв и чуть-чуть подержав, опускает на землю. — Ну ладно, беги, добивай.

Потом направляется в дом, садится за стол, у окна. Окно нараспашку открыто, виден весь двор и часть сада.

Там, во дворе, под развесистой сливой, машина. А рядышком брат Тимофей домывает свой новый «Жигуль». Когда только на работе бывает? Как ни увидишь, все трет его, протирает, моет.

«Тима жить умеет», — говорит про брата отец. Тима умеет! Еще бы. Вот, к примеру, где он взял деньги на свой ненаглядный «Жигуль»? С одной зарплаты не больно разбежишься. Загадка? Нисколько. Все сад! Тима ни одному яблочку не даст сгнить — все на рынок, все...



О, кончил мыть, теперь накрывает чехлом: боится, что птички испачкают. Ну Тимофей!..

— Ешь, остынет, — слышит он голос жены.

Он и не заметил, как жена уж накрыла на стол, разлила по тарелкам. Борис без всякого аппетита черпает борщ, глотает и смотрит в окно.

По другую сторону стола жена отчитывает дочку:

— А ты почему не ешь? Нет, ну прямо наказание: в городе ест, тут хоть тресни. Ну ка ешь, говорю. Ниночка плачет.

Жена пересаживает ее к себе на колени, начинает успокаивать, уговаривать и... тоже вдруг плачет.

— Да что вы там, а? Ну вот тебе раз! — Бросив ложку, Борис встает и подходит к обеим. — Ну ладно вам, ладно... А ты, Тай, чего?.. Ну хочешь... Ну хочешь, уедем? Хоть завтра.



Он сел, приобнял, и жену и дочурку.

— Опять... опять все сначала? — говорит, шмыгнув носом, жена. — Да сколько же можно?.. Ехали, все, насовсем... Зачем тогда было срываться?

— Ну брось ты. — Он гладит ее по затылку. — Ну все образуется, что ты...

— Пусти, — говорит, отстраняясь, она. Встает, сажает дочку на стул, начинает убирать со стола. — Не хотите есть — как хотите. Идите гуляйте.

Борис, играя желваками на скулах, выходит из комнаты в сени.

Стоит там минуту, другую. Выходит во двор.

Мать все там же, в саду, на скамейке.



— Отца не видел? — спросила его.

— Где я мог его видеть? — удивляется Борис.

— Оба где-то шлендраете. С утра не видать.

Вот те раз! Да что они все, сговорились? «Эх, мама, мама, — думает Борис, — сказала бы лучше что делать. К тебе ведь приехал, к отцу... Тимофею. А вы?..» Но, вспомнив, что мать и отец тут совсем ни при чем, лишь тяжко вздыхает и быстро уходит в глубь сада.

Он садится под старой китайкой и, вытянув ноги, сидит…

«Тайка правильно говорила: сорвемся с насиженного места, а на новом еще неизвестно как. Так оно все и вышло...»

В Тюмени, на большой стройке, познакомился Борис с женой. Таисия детдомовская, маляром работала, он на бульдозере. Там и расписались. Там и дочка у них родилась. «У тебя родителей нет, так давай к моим поедем», — сказал он. Она не хотела. «Зачем уезжать? — говорила. — Работа есть, угол свой есть. Что еще надо?» Все же он убедил. Все бросили, ринулись...


А тут старший брат чуть не в первый же день, стал коситься. В глазах прямо так и написано: «Где-то, как цыган, болтался, а теперь со всем своим табором на готовое. Взяли завидки на чужие пожитки? Я, пока ты там гастролировал, руки сложа не сидел. Заметил, какой теперь дом? А сад — посмотри! Отец с матерью старые, все на мне. Я тут главный хозяин...»

Оценив обстановку, Борис сказал:

— Не думай, я тут долго не задержусь. Погостим вот немного и съедем.

— Дело ваше. Вольному воля, — ответил уклончиво брат.

Мать, услышав, давай их срамить:

— Николай, Тимофей! Вы же братья, родные. Не стыдно вам, а?

— Не, — махнул рукой Борис, — с ним не договоришься. Бесполезно. Да я и не собираюсь. Было б из-за чего свару затевать. Мои руки везде нужны. Я не пропаду, за меня не волнуйтесь...

— Это наш с отцом дом! — сказала им мать. А Борису отдельно: — Приехал — живи.

— Не только ваш. Не только, мам, ваш, — набычился брат, — но и мой.

— Ой, ой, — заплакала мать. — Это что же такое- то, а? Родные, кровные братья!.. Вбежала Таисья:

— Да что ж вы с матерью-то творите? При ней-то зачем?

Борис резко мотнул головой: уйди, мол, не суйся, сами между собой разберемся.

И вот по сей день разбираются!.. Ни Борис ни слова, ни брат...

Вечером, когда легли спать, Таисья, притулившись к нему, говорила:

— Господи, если б я знала... ни за что б, никогда... Сегодня-то, слышь?.. Когда ты ушел — пошла по селу. Смотрю: новый дом строят, каменный. Учуяла, как краской пахнет, и прямо нет сил... не могу... Сколько ж можно без работы-то, Коль? Придумай же что-нибудь, а?

— Хорошо, — сказал он. — Схожу завтра к председателю. Им рабочая сила нужна. Думаю, не откажет. Если устроит дочку в детсад, даст жилье и работу — останемся. Нет — уезжаем, и баста.

Кабинет председателя на втором этаже. У дверей никого. Борис постучался.

— Заходите! — откликнулись с той стороны.

За широким столом сидел председатель, еще не старый, в очках, и что-то писал на листке.

Посмотрел на часы, пригласил сесть поближе.

— На работу, к нам, Николай Степанович, пришел устраиваться?

То, что председатель назвал его по имени-отчеству и наверняка давно про его приезд знал, Бориса не удивило: в деревне все и всем друг про друга известно.

— Да, но я не один, со мной жена, дочка, и нам без квартиры... сами понимаете...

Председатель, задумчиво глядя в окошко, сказал:

— Сразу квартиру дать тебе никак не можем — очередь у нас, дорогой, очередь...

Он помолчал.

— Дочку в садик хоть сегодня веди, а с квартирой, — развел он руками, — с квартирой, придется чуток обождать. Понимаю тебя, но и ты нас пойми.

— Ну и сколько же это — «чуток»?

— Не знаю, не знаю... Может, год, может, два…

— Может, три, — Борис хмыкнул.

— А может, и три, — не смутился ничуть председатель.

— А мне теперь жить надо, теперь — понимаете?

— Всем надо жить, — сказал председатель спокойно.

Он встал, сложил пополам тот листок, на котором писал, сунул в верхний карман пиджака и направился к двери.

— Я еще не все сказал.

— Извини, мне некогда. К двенадцати надо в район...

И уже когда вышли из здания во двор, залезая в свой «газик», добавил:

— Все вот так: явятся откуда-то и сразу давай им квартиры...

— Ваша правда, — не выдержал Борис. — Долго я не был. На Севере был, по Сибири поездил, и везде добрым словом встречали, а приехал к себе, в родное село...

«Газик» взвыл, рывком снялся с места и вскоре исчез за завесой из пыли...

Не успел он вернуться домой, Таисия:

— Ну как? Что тебе сказали?

— Как, как... Да никак.

— Ты же говорил: не откажут.

— Мало ли что я говорил. Что я — пророк: знать наперед...

Чтобы как-то успокоиться, он пошел, отыскал под навесом отбитую косу, брусок и отправился в сад, на зады — скосить там разросшийся клевер.

Шаг за шагом, идя от забора обратно, докосился как раз до той сливы, под которой стоят «Жигули».

Брат в машине сидит, вертит руль, то влево, то вправо — проверяет колонку на люфт. Он без кепки, и Борис вдруг видит: у брата на самой макушке — проплешина. «Э, брательник, — думает он, — стареем? И живот вон висит, как бурдюк, — зажирел от хорошей-то жизни...»

— Что, машина понравилась, да? — усмехается брат. — Тачка — супер, что надо. Могу прокатить. Не желаешь? Смотри... Мог бы тоже такую иметь. Ты ж писал: по пятьсот выходило. Где ж они, твои деньги? В кубышку заныкал?

— Это не твоя печаль, — процедил Николай сквозь зубы, — где мои денежки. Ты повкалывай с мое на морозе, в пургу, без горячих обедов, да смены по две, потом говори... Живешь тут у бога за пазухой, яблоки возишь на рынок... копейки чужие считаешь...

— Господи! Что вы там опять не поделили? — послышался голос матери.

Ближе к вечеру, потный, устав от жары и работы, он пошел на речку — искупаться. По пути завернул к гаражам — посмотреть, как там дела с ремонтом.

Возле гаражей — «газик» председателя, вернулся уже из райцентра.

— Товарищ председатель... — кидается Борис к машине, боясь, как бы тот не уехал.

Председатель достал портсигар, закурил, посмотрел на стоящего Бориса цепким прищуренным взглядом:

— Так, говоришь, тесно вам с братом в одной хате?.. Что ж, бывает, бывает... Слушай, Николай Степанович, а почему бы тебе собственный дом не построить? По-моему, мысль. У нас, правда, своего лесу нет, но тут недалеко леспромхоз. Подойди, поговори с кем надо... ну так, с глазу на глаз — глядишь, и дадут. Участок тебе выделю хоть сегодня — стройся. А что? Транспорт?.. Транспорт тоже пока не проси — уборка, сам понимаешь, все машины при деле. А вот деньгами, шифером-цементом поможем — это обещаю. Ты подумай, подумай. По-моему, мысль. Если что — приходи, приноси заявление. Я подпишу. Председатель уехал.

«Стройся, хм... — подумал он. — А может быть, правда?..»

Когда возвращался домой, услышал, где-то что-то как будто грохочет. Не гром ли?.. Да нет — небо вроде чистое. Самолет?.. Тоже нет — остался бы след. И тут он заметил — с другой стороны поля, по краю которого шагал Борис, приближается трактор, сцепленный с плугом.

Странно. Еще вчера на этом вот поле, он видел, стояла высокая рожь. Сегодня ни ржи, ни соломы. За какие-то сутки скосили, убрали и вот уже пашут, полполя вспахали. «Видать, под озимые, что ли?»

Не выдержал Борис, свернул, пошел к борозде.

Трактор все ближе и ближе. Вот уже рядом. Грохочет, как танк. Сзади что-то скрежещет, лемеха так и скачут. «Булыжник!» — видит вдруг Борис.

— Стой! Стой! — машет он трактору.

Из кабины трактора показывается голова Андрея Барановского — его одногодка, вместе когда-то учились в училище...

Андрей останавливается, открывает дверцу кабины, выходит, спускается вниз.

— Здорово, Боря. С приездом. Все хотел заскочить, да все вот... никак, — говорит Барановский.

— Ты не перегрелся часом сегодня? — набросился Борис на парня. — Газу до отказу и все скорости сразу? — Протянутую ему руку все же пожал. — Без плугов ведь останешься.

— Чего?

— Глянь назад да глаза-то разуй.

Барановский пошел, посмотрел.

— Ты посмотри-ка, и правда, зараза! Откуда он только свалился? Этой весной, кажется, все до одного выбрали.

Он пытается вытащить камень. Борис подходит:

— Давай помогу.

Попотели, но все-таки сладили.

Когда закурили, Андрей Барановский сказал:

Слушай... не моего ума, конечно, это дело, но я так думаю: если останешься дома, хуже не будет.

Не поделили два брата родительский дом