Как же ты можешь жить со своим не любя,- упрекала Нюся подругу

Таня не собиралась идти к Мельниковым, то есть она бы пошла, если бы Андрей еще раз попросил ее об этом, сказал, что в противном случае он тоже не пойдет. Но муж промолчал, и Таня вынуждена была проглотить подступившую обиду: слишком уж легко в последнее время Андрей оставлял ее одну. На грустные мысли наводили ее их во многом странные отношения, которые они, слава богу, никогда не выясняли,— прохладца Андрея, его вежливое безразличие.

Ей бы хотелось обсудить все это с Нюсей, единственной Таниной подругой, а вместо этого они едва не рассорились, и все из-за давнего спора, который шел между ними годами. «Любить или не любить?»— этот вопрос для двух не первой молодости женщин стоял как «жить или не жить?» И Таня, отложив все дела, могла говорить с Нюсей и час, и два, и три. Тогда забывала она и о школьнике-сыне в соседней комнате, и о том, что скоро придет муж, а ужин еще не готов...

Нюся была уже одета, и они стояли в коридоре. Таня высокомерно заметила, что у нее семья, ей нужно сына кормить, и не хочет она на эту чепуху тратить время. Всем своим видом она показывала, что гостье пора и честь знать. И все же Нюся не уходила, понимая, что уйди она вот так, закончив разговор на высокой ноте,— эта дверь закроется для нее если не навсегда, то надолго.



Разведенная, оставшаяся вдвоем с десятилетней дочерью Нюся в глубине души считала Таню несчастной, очень сочувствовала ей. Но даже это плохо скрываемое сочувствие не мешало Нюсе каждый раз говорить одно и то же: «Самое большое для женщины горе — жить без любви...»

Она доводила Таню до тихого бешенства и этим сочувствием «деревенской бабехи» (Нюся выбралась из глухой карельской деревни пятнадцатилетним подростком, но старая закваска в ней, считала Таня, осталась навсегда), и своим непрошибаемым упрямством.

— Тебе сколько лет? Тридцать с гаком. А ты все твердишь как попугай одно: любовь, любовь...

— Меня город испортил. Он мне противопоказан...

— В этом смысле — да. Деревенские больше о семье думают. В деревне все время работают. А ты двенадцать месяцев в году хочешь любовного экстаза.

— Так уж и двенадцать...— слегка обиделась Нюся.— Месяц любви — и три страданий, вот и весь экстаз.

— А что, по-твоему, любовь? — улыбалась почти зло, как своему врагу, Таня. Вместо того, чтобы утихнуть, спор грозил вспыхнуть с новой силой.— Это и есть страсть в клочья, страдания, цветы и весь тот бред, который ты обожаешь. А тысячи женщин, может, раз, всего лишь раз испытали то, что ты переживаешь чуть ли не каждый месяц. А еще тысячи и этого не имели. Так что совесть надо иметь, голубушка.



— При чем здесь...— голос Нюси задрожал. Она вспомнила свои сложные отношения с последним возлюбленным, женатым мужчиной, который то клялся в любви, то, наоборот, не появлялся неделями.— Я его просто люблю, и все. Я привыкла видеть его каждый день, говорить с ним...

— Будто и каждый день,— не удержалась, съязвила Таня. Уж кто-кто, а она-то знала их отношения в подробностях, только Нюся как будто забывала плохое в этих подробностях, Таня же, напротив, помнила все.

— Ну не каждый день, ну по телефону... Только ведь он был. Теперь — пустота. Мне бы как-нибудь разделаться с этим. С меня хватит...

Уже сколько раз Таня слышала эти клятвы. Сколько раз провожала подругу в деревню «зализывать раны». И когда та садилась в поезд, нагруженная авоськами, у Тани сжималось сердце от жалости. Через неделю Нюся возвращалась похудевшая, загорелая, картошку сажали... и говорила, что надо бы ей жить в деревне, там страдать некогда: огород, овцы, корова, а старики одни, помочь некому, ждут не дождутся Нюсиного приезда. «Спала без всяких снотворных...»

И Таня отчетливо представляла эту как будто навсегда оставшуюся в прошлом веке деревеньку с четырьмя жилыми домами, а остальными — оживающими только летом, с приездом отпускников, дом Нюси, в котором ей с сыном так славно жилось. Дом выходил окнами на маленькое озерко, посреди него был островок с тремя сосенками, туда на лодке они ездили загорать.

— Так оставалась бы,— полушутя-полусерьезно сказала она однажды Нюсе.

— Что там делать? — поскучнела сразу та.— Да и со стариками не ужиться. Они все нудят, отчего разошлась. Не по их это правилам. Я тут было с матерью разоткровенничалась, дескать, люблю, только он женатый... Что было! Она меня назвала так, что и язык не выговорит. Дескать, последняя ты... И дело с концом.



Нюсина способность повторяться была удивительна, как удивительно схожим было развитие всех ее любовных историй. Стоило в очередной раз Нюсе влюбиться, и Таня могла предсказать, что будет за чем. Мало-помалу это начинало ее раздражать, Нюсина жизнь казалась ей никчемной, пустой, и тем не менее она с жадностью ждала рассказов Нюси, требовала все новых подробностей, тех тончайших нюансов в любовных отношениях, которые для Нюси ровным счетом ничего не значили, а для Тани они и были главным. Как уходил, что говорил, с какой интонацией попрощался...

Постепенно Таня и в подруге развила эту способность анализировать, взвешивать каждое слово возлюбленного, вместе они разрабатывали дальнейший план действий в любовной игре, ее стратегию и тактику. Таня советовала от чистого сердца. Увы, Танины душевные затраты шли впустую. Нюся, соглашаясь на словах, не применяла ее науку на деле. Это-то больше всего и выводило из себя Таню.

— Так тебе и надо! Тебе сколько ни тверди — ты все по-своему. Думаешь, раз — и в дамках. Ан, нет, обожглась! Ну зачем ты стирала, кормила, поила его, разве что денег не давала? Думала удержать этим? А он вернулся к своей неряхе-женушке, которая не варит, не парит да еще и пилит. Вот где тайна! А у тебя ее нет. Ты как небушко — вся на виду. Ну и страдай.

Нюся со всем соглашалась.

— Ты права... Сколько можно? Я устала от концов и начал...

— Тогда выходи замуж за хорошего человека. За Сеню, например. Я знаю, ты ему нравишься. Создай семью, заведи детей. Пора быть серьезней...

Тане собственная жизнь представлялась ей более исполненной смысла. Муж, ребенок, дом. Все это требует неустанных забот. И Таня горда, что поддерживает необходимый порядок.



— Ты мне про Сеню лучше не напоминай. Я ли себя не уговаривала? Меня чуть не тошнило от одного его вида — такой весь прилизанный, на бобра похож,— а я в гости к нему пошла. «Квартирка, машинка, коньячок»,— передразнила она, нарочито говоря в нос, «хорошего» Сеню.— Уж он и бегал, он и носился, туда-сюда, туда-сюда, мне шагу сделать не дает. Выпили, закусили, а скучно. Ну, думаю, не дай бог, полезет целоваться... А он мне на полном серьезе предложение сделал.

Оба мы, холостые, говорит, то есть разведенные, вы женщина видная, хозяйка хорошая, я тоже неплохая партия. И семьянин хороший. Продукты, всякие покупки — мое дело. Вы только по дому... Такая тоска на меня напала. Что же это вы, отвечаю, невесту себе, как порося, выбираете... Он вида не подал, что обиделся, а так нервно засмеялся. И решила я, еще один такой Сеня — и...

— Что — «и»...

Нюся тряхнула головой, засмеялась.

— ...И в прорубь головой! Кажется, так раньше говорили. И не выдавай меня больше замуж. Видно, я уж такой урод — не могу без любви...

«А я могу? — едва сдерживалась Таня,— Чем ты-то лучше меня? Свободной любви ей захотелось... А ты поживи, как я живу... Поживи с мое — узнаешь... И ведь живу — и не допускаю ничего такого... Притерпелась... А ты... Только за порог — и уже мужика выглядываешь. И дочь забыта, и дом забыт, все забыто. Лишь бы дорваться...»

— Тут что ставить целью: либо ты семью заводишь, либо любовника ищешь...



— Пока не знала об этом — жила,— высказывала наболевшее Нюся,— Сама знаешь, пять лет промучилась со своим. А как узнала — все, не могу. Думала: и как же я жила до сих пор, как можно было так жить? Одной, конечно, плохо, заболеешь — воды некому подать. Только и вдвоем несладко...

— Ах, если бы ты побывала однажды на моем месте...— Глаза Нюси полуприкрыты.— Когда хочется, чтобы ночь не кончалась, когда каждая клеточка звенит, поет, когда...

— Но я не хочу быть на твоем месте! — тихо от ярости крикнула Таня, хлопнув изо всех сил дверью, ведущей в комнату сына.— Я знаю, знаю, ты меня жалеешь, а жалеть-то нужно тебя...

— Это почему же? — чуть слышно прошептала Нюся, подавленная враждебностью подруги, впервые проявившейся столь открыто.

— Для тебя все одно, что день, что ночь... Для тебя же только Он и ваши отношения. Нет Его — и ты пуста.

— Я люблю деревню, лето...— пыталась оправдаться Нюся.

— Ах, лето! Ожидание новой любви — и только. Не для того ли шьются новые наряды, не для того ли по нескольку часов самосожжения под солнцем? И все ради Него! Того, кого нет, но кого ты обязательно встретишь летом. В поезде. В метро. На берегу Черного моря... Везде! — И Таня резко выбросила руку вперед, едва не задев подругу.


Глядя на Таню с состраданием, почти с испугом, Нюся попятилась и тихонько, прикрыла за собой дверь...

Как же ты можешь жить со своим не любя,- упрекала Нюся подругу





Поделись!