Николай Андреевич не решился отдать девочку в детдом и стал ей отцом

Николай Андреевич не решился отдать девочку в детдом и стал ей отцом

Варька держится за руку Николая Андреевича.

— Далеко еще? — спрашивает девочка и снизу вверх смотрит на Николая Андреевича.

— Скоро, скоро уже, — отвечает он ей.

Сегодня утром Варька попросилась на могилуку матери:

— Вы же мне обещали... Мне бы только взглянуть.

Он не был готов к этой просьбе и стал что-то мямлить:

— Конечно, конечно... я что же, не против.

— Если вы не хотите — сама дорогу найду.

— Да нет, почему же... Пойдем, мы пойдем. — Он знал, что ее не удержишь: такой уж характер.

— А что, если я все-таки уеду от вас в город, в школу-интернат? — Девочка неожиданно остановилась, повернула к нему худое лицо.

— Подумай, Варька. Стоит ли? Как ты будешь одна? Все чужие, незнакомые люди. Да и матери твоей я дал слово смотреть за тобой, если с ней...

— Ну... вы будете ко мне приезжать, — сказала она наконец. — Тут не так далеко. Автобусы ходят.

Он не знал, что ей сказать.

Вздохнул и достал папиросы. «Эх, были бы у Полины Сергеевны хоть какие-то родственники, насколько все было б проще и легче». Закурив, он густо дымит, косится на Варьку, а в глазах стоит она, Полина Сергеевна, — невысокая женщина.

И Николай Андреевич вспомнил, как он с ней познакомился.

Теперь, прожив в деревне шестнадцать лет, кажется, ни за какие коврижки не стал бы в институте сушить мозги, чтобы потом с дипломом инженера-лесовода всю жизнь шататься по лесу.

Иван Никодимович — так звали старшего лесничего — понравился ему своей прямотой. Разговорились, и старший лесничий сказал:

— Абы у кого селить тебя не хочется, а то еще возьмешь да тягу дашь. — И он, подмигнув, досказал: — Есть тут у нас одна женщина, маленькая такая, Кнопкой все кличут, хотя ведь как говорят: мал золотник, да дорог. Судьба вот, правда, у нее не из легких...

— Кое-кто из наших мужиков пробовал подкатиться к ней, — прибавил Иван Никодимович, — да только все зря. Строгая у нас Полина Сергеевна, так что ты не забывайся...

И вот она стоит перед ним — маленькая, тоненькая, верткая, с глубоко сидящими в глазницах грустными глазами.

— Ты не зови меня по отчеству, не такая я старая. Это я с первого взгляда старуха: жизнь потрепала, хорошего видела мало, — сказала при первом знакомстве она. — Да ты не стой как свечка на пороге?

Она налила ему свежего молока. И давайте-ка сразу на «ты», Николай Андреевич. Я — без затей, люблю как попроще... Допивай-ка молоко, добавлю еще.

Он допил и, вытерев рот, усмехнулся.

— Что смеешься? Думаешь, Кнопка, ни кожи, ни рожи, без мужа, одна? Ты на рост да лицо не смотри. Мужа нет, так это ить... Вон их сколько, мужиков, да толку-то что. Добрых жены от себя не прогонят, а плохого мне и даром не надо.

— Была я замужем, — сказала она каким-то совсем непохожим на прежний, щемящим, надтреснутым голосом. — Добрый, хороший был мужик, да вот здоровье было плоховато. Не стало его.

— Более всего, — говорила Полина Сергеевна, — он переживал за то, что детей нам бог не послал.

— Осталась одна, бобылихой... Невмоготу мне стало... Вернулась в родное село.

— Для чего, для кого я живу? — вопрошала она, вытирая ладонью глаза. — Кому я нужна? Бобылиха! Бобылка! — И тут же сквозь плач усмехалась. — А! К черту все... Ставь самовар, Николай Андреич. Чай будем пить со смородиной.

Так они и жили не тужили, квартирант и хозяйка. Он, кстати, так и не смог ее звать, как она предлагала, на «ты». Пытался — никак, не выходит, и все. Уж слишком она походила на мать. Вот разве немного бойчее да чуть помоложе. И так к ней привык, прикипел, что даже не думал, что время наступит — придется расстаться. Однако пришлось — наступило...

Познакомился однажды в клубе с невысокой, кругленькой, пухленькой Верой. Раньше только здоровались: «здрасти-здрасти». Тут осмелел — пошел провожать. Раз, другой проводил, стал захаживать к ней в общежитие, как-то съездили вместе в райцентр на концерт. Сам Николай Андреевич был как в угаре. Не знал, что и делать: любви вроде нет, а жить без нее уж не может. «Присушила тебя Верка, присушила, — шутила Полина Сергеевна. — Опять, что ли, к ней навострился?»

Вскоре расписались. Свадьба была шумной. Правление колхоза выделило им двухкомнатную квартиру в только что отстроенном двухэтажном кирпичном, со всеми удобствами в доме.

Стали обживаться, обзаводиться мебелью, коврами, тем да другим.

Дня через два, как привез из родильного отделения дочку с женой, их навестила Полина Сергеевна. Пришла и сразу к кроватке.

Посмотрела, улыбнулась:

— Вся в тебя, Николай Андреевич. Счастливая будет. Люди так говорят, — пояснила она, — если дочка в отца, то будет счастливой.

— Не знаю, не знаю, — ответил Николай Андреевич. — Вам виднее.

Усадили гостью за стол, достали хрустальный графинчик. Когда графинчик наполовину опорожнили, Полина Андреевна, осмелев, заговорила:

— Я ведь к тебе за советом пришла. Тут дело какое, умерла одна моя далекая родственница, своячка — диабет у ей был. Девочка осталась. Ни отца, никого. В детдом хотят оформлять. А я вот подумала: зачем ей в детдом? Может, мне взять записать на себя? И ей будет лучше, и мне...

— Да правильно ты решила.

— Ну ладно, пойду, — Полина Сергеевна встала. — Спасибочки за угощение. Приходите и вы, буду рада.

И однажды, под вечер, зашел. Поздоровалась с ним, как ему показалось, не очень приветливо, сухо. Не зная, с чего начать, стал рассматривать ткань на столе с каким-то веселеньким пестрым рисунком. Ткань лежала в раскрое, кусками, он понял — для детского платья.

— Раньше вы вроде не шили.

— Что ж! Теперь буду шить, — сказала она, дострочив до конца и чем-то щелкнув. — Вот купила машинку, специально ездила в центр. Варька-то вся обносилась, растет, то, что было, мало...

Тут как раз дверь открылась и влетела девчушка лет трех-четырех, большеглазая, тонкая, хрупкая. Несмело взглянула на гостя, прошла, прислонилась к Полине Сергеевне.

— А «здрасте»? — напомнила та,

— Здрасте, — чуть слышно сказала она, потупя глаза.

Он спросил, как ее зовут, нравится ли ей у Полины Сергеевны, успела ли познакомиться с местными ребятишками... Девочка, осмелев, разговорилась, бойко и толково ответила на все его вопросы.

— Молодец, умница, — похвалил он ее.

— Хочу просить тебя, Николай Андреевич, в свидетели, — неожиданно сказала хозяйка, — хорошо, что зашел. Говорят, будто нужен свидетель. Иначе в сельсовете не оформят бумаги. Согласишься? Ай нет?

— Дык... — конечно, Полина Сергеевна! О чем разговор? Я с удовольствием.

— Ну вот и хорошо, — улыбнулась она, обнимая приемную дочку. — Я знала: ты не откажешь.

Лес кончился, и впереди открылась небольшая, поросшая по краям молодой ольхой поляна.

— Ну вот мы и пришли, — сказал Николай Андреевич, отпуская руку девочки, и, вздохнув, кивнул вперед, туда, за ольшаник. Там, словно пар, стлался низкий курящийся туман — это и было болото, которое называли Алеховым. Недоступное, гиблое место.

«Что теперь там увидишь? — подумал Николай Андреевич. — Одни только кочки, которых не коснулся огонь. Где выгорел торф — глубокие ямы. И все».

Девочка стояла рядом и тоже молча смотрела вперед. Стояла и просто смотрела.

«Эх, Варька! — покосился на девочку Николай Андреевич. — Что же нам теперь с тобой делать? Знал ли я, что когда-нибудь... Ох, Полина Сергеевна, Полина Сергеевна! На кого ж вы дитя-то покинули, а?..»

Тем утром он проснулся на зорьке. Оделся, обулся, вышел во двор, взял топор и отправился в лес. Решил огородить забором из слег картофельный участок.

Вдруг он услышал женский голос, окликавший кого-то в лесу, и вскоре увидел Полину Сергеевну.

Последнее время он мало с ней встречался. Она изменилась: стала свежее лицом, моложавей и даже чуть-чуть пополнела. Глаза прямо так и светились.

— A, Николай Андреевич! Что-то ты совсем перестал к нам ходить, — сказала она, улыбнувшись.

Все ее разговоры сводились к приемной дочери, Варьке. Варька, Варька, одна только Варька. Вот откуда в ней перемены — от Варьки. Человек нашел свое счастье, обрел смысл жизни, заполнил пустоту в сердце, и душа его сразу расправилась.

— Ой, заболталась я с тобой совсем, — спохватилась она. — Мне ж коров еще надо искать. Разбрелись кто куда — не найду... Устроит мне нахлобучку председатель. Ну ладненько, ты заходи. Побегу. Прощевай...

Не знал Николай Андреевич, что это ее «прощевай» — последнее в жизни.

Короткий осенний день клонился к концу. В разрыве облаков на какое-то мгновение появилась черная цепочка точек. Николай Андреевич догадался: это птицы. Он как будто что-то почувствовал, понял. Что-то главное в жизни. Что — словами пока он не мог высказать. Но знал, что жизнь его скоро изменится. Уже изменилась. Вот с этой минуты.

— Варька, Варька, — подозвал он ласково девочку. — Все. Идем. Темнеть начинает. Пора.

Николай Андреевич не решился отдать девочку в детдом и стал ей отцом