Поласковее с Гришей будь, а не то какая дева-краса приласкает, - советовала сестра Вере

Поласковее с Гришей будь, а не то какая дева-краса приласкает, - советовала сестра Вере

Григорий Иванович с Верой поженились после института. Он окончил машиностроительный, она — медицинский. Его направили на завод, ее оставили в клинике при институте. Затем Вера закончила ординатуру, а еще через несколько лет стала кандидатом наук. Работала много и упорно. Шли годы. Недавно пятидесятилетие свое отметила. И вот летела теперь в Москву на защиту докторской диссертации.

С аэродрома Вера Петровна добиралась до сестры на такси. Она появлялась всегда неожиданно и вносила в жизнь Надежды оживление. Надежда засыпала Веру тысячью вопросов, уводила в кухню. Они включали электрический самовар, и начинался задушевный разговор. Чай пили с вареньем, его привозила Вера. У них садовый участок. Григорий Иванович ухаживает за садом, собирает ягоды и сам же готовит на зиму компоты и варенье.

— Понимаешь, Надюшка, сижу в самолете, а все о нем думаю,— рассказывала Вера.— Плохая я жена и хозяйка никудышная. Все домашние заботы на мужа свалила. Посмотрела я на него, и вот что в голову пришло: за что мужик так страдает, чем он хуже других? «Тебя одну люблю»! А что я ему взамен даю? Уходит вся любовь людям, которые каждое утро ждут моего появления в больнице и надеются на помощь.

— Неужели ты его совсем не любишь? — удивилась сестра.

— Не то слово, Надюшка! Люди до сих пор ищут ответ на вопрос: что такое любовь? Вот он говорит: «Никто мне, кроме тебя, не нужен». Значит, любит! А за что? Встанем утром, пожуем бутерброды, попьем чайку и, частенько не успев убрать постели, убегаем на работу.

Возвращается Гриша раньше меня. У него кончится рабочий день, и он свободен, а у меня конференции, консультации, лекции. Он по пути домой в магазине продукты прихватит, ужин приготовит. От моих сыновей помощи не дождешься. Старший у тещи поселился, чтобы меня не обременять, младший в библиотеке просиживает, к экзаменам готовится, отец его не загружает. Возвращаюсь домой уставшая, поем, что муж подаст, и плюхаюсь в постель. Лежу и думаю о прошедшем дне и о том, что ждет завтра в клинике.

— Подраспустила ты себя со своей диссертацией,— упрекнула сестру Надежда.

— А у него разве нет нервов? Хоть бы раз на меня прикрикнул, чтоб я бабой себя почувствовала, может, и опомнилась бы!

— Ты мне так и не ответила: любишь ты его или нет? — настаивала Надя.

— Много лет уже над этим не задумывалась, а вот посмотрела на него в аэропорту и поняла: если бы не он, не достичь мне того, чего я достигла. Всем я ему обязана!

— Ты не увиливай от ответа. Что касается положения, то ты прежде всего свою голову благодари, а обязанности, которые ты ему приписала, и домработница могла бы выполнить.

— Домработница... Когда мне предложили ординатуру и я размышляла, Гриша мне сказал: «Веруня, если одному из нас дано достичь в науке большего, то отказываться нельзя. Иди и учись, а я помогу тебе». Эта помощь меня и двигала вперед.

Вера подлила в чашку чаю, наложила в розетку варенья. Она взглянула на сестру улыбающимися глазами и мягко оказала:

— Перед тем как сесть в самолет, я прижалась к нему и услышала, как совсем рядом стучит его сердце. За многие годы мы впервые поцеловались средь бела дня. Мне стало стыдно: сослуживцы стояли рядом, они в последнюю минуту пришли проводить меня... Я, Надюшка, люблю его... люблю!

— Ох, отлегло! — выдохнула сестра. — А я подумала: не завела ли ты себе академика?

— Что ты! Не выгнал бы этот. Вернусь и постараюсь исправиться.

— Как же, исправишься! Для этого докторскую защищаешь! Не быть тебе бабой, хоть и ходишь ты в юбке.

— Честное слово, Надюшка, исправлюсь! И в театры ходить начнем, и гостей приглашать буду. Тебя первую. Приезжай — и все сама увидишь.

— Видела! Гришуня твой в фартучке у плиты возится, а ты книжечки полистываешь. Лучше берите отпуск и приезжайте всем своим табором к нам. Хоть здесь твой муженек отдохнет.

— А что, Надюшка, может, и впрямь к вам махнуть?

— Да, Надежда, ты уже почти тридцать лет живешь как у Христа за пазухой,— проговорила Вера.

— Вот именно, за пазухой! А я не хочу так жить! Понимаешь? — вдруг разгорячилась Надежда.

— Нет,— спокойно ответила Вера.— Не понимаю. Почему вдруг теперь ты об этом заговорила? Надо было раньше о себе думать. Еще несколько лет, и на пенсию бы пошла, внуков стала бы нянчить.

— В том-то и дело, что дети да муж на первом месте были. А у меня ведь высшее образование,— не унималась сестра.

— Не дури, Надюшка. Такой муж — и еще недовольна. Гордиться им надо: крупный энергетик!

— Мужа нашла, а вот себя потеряла. Нет меня! Понимаешь? Была и растворилась. Растворилась в буднях, в житейской прозе,— безнадежно махнула рукой сестра.

— Знаешь, Надюшка, это не мне, а тебе надо нервы лечить. Совсем ты в домашних делах закрутилась,— успокаивала сестру Вера.— Не всем же в конце концов государственными делами ворочать, кому-то и домашние вопросы решать надо. Если бы не Гриша, не знаю, что с моими ребятами было, а у тебя дети — гордость! Один институт кончает, другая поступила. Поженишь, а там тебе внуков подкинут, без дела не останешься.

— Вот ты у нас всегда была целеустремленной. Ради занятий целый день голодной просидишь, но обед готовить не станешь. А я тянула весь дом, особенно когда мама заболела. И мыла, и стирала, и стряпала. Так и осталась стряпухой! А теперь иногда душа рвется куда-то, кричит: «Чего ты сидишь, дуреха! Иди, пока не поздно, еще найдешь себя!»

— Найти себя трудно иногда и в молодости,— заметила Вера.

— Было у меня что-то такое, из чего можно разжечь огонь. Да только все отдала семье. Боюсь, что скоро совсем угасну. Мерзну даже в кровати. Муж говорит, что возле меня воспаление легких схватить можно.

Надежда составила посуду в мойку и ловко, быстро стала мыть чашки. Вера молча наблюдала за ней. Только сейчас она разглядела, как сестра изменилась за год, что они не виделись. Возле глаз появились морщинки, кое-где в волосах блестели серебряные нити.

...Надежда всегда была привлекательной. Тонкая, гибкая, с черными кольцами волос, спускавшихся на плечи, с темными глазами. В ней было что-то от прабабки, в жилах которой, как поговаривали, текла цыганская кровь.

Вера понимала теперешнюю неудовлетворенность сестры.

В институте Надя была бессменным редактором курсовой стенгазеты, автором «капустников». Способной студенткой считали. Ей прочили большое будущее, а получилось иначе.

Сын рос в болезнях, и Надежда, оставив школу, сидела с ним. Ее пугала мысль, что может потерять Славика.

Сын подрос, и Надежда могла бы пойти работать, но мужа командировали за границу. Там родилась дочь. А когда Света встала на ноги, углядеть за двумя было нелегко. Так и бежало время у Надежды, нигде не задерживалось. Вернулись в Москву — дети в школу пошли, прибавились новые заботы,— вот и осталась она «домашней хозяйкой»...

...— Да, Надюшка! Смотрела я сейчас на тебя и думала: многим жертвует женщина в жизни ради детей, ради семьи. Не сидела бы ты дома, возможно, и ты стала бы известным человеком. По-разному сложилась у нас жизнь. Хорошо, когда женщина успевает и на производстве и дома, только не всем это удается. Домашний труд незаметен, а изнуряет не хуже любого другого. А в общем-то, я тебе как врач скажу: женщина по природе своей должна быть в первую очередь матерью, быть ею не так уж просто.

Вера встала из-за стола, подошла к Надежде и обняла ее за плечи. Та прильнула к ней и поцеловала в щеку.

Они перешли в комнату. Уселись в мягкие кресла возле журнального столика. Вера взяла со стола сигарету, закурила. Надежда укоризненно покачала головой.

— Все коптишь, доктор!.. Хочешь, я тебе одну историю расскажу!

— Хочу! — выдыхая из себя дым, ответила Вера.

— Есть у нас один знакомый — заядлый охотник! Как только конец недели, он свои пожитки охотничьи соберет— и в лес. И знаешь, каждый раз с добычей возвращается! Кто только с ним не просился, никого не берет — говорит, что его самого кто-то приглашает.

Однажды собрались у него на день рождения. Утка была у них — пальчики оближешь! Стал он, как все охотники, разные небылицы рассказывать. Все, рты разинув, слушают. Вдруг жена снимает со стены ружье и дуло на него направляет. Смотрю, а в глазах у нее такой зверек забегал, того и гляди она курок спустит. Аж дух захватило! Постояла несколько секунд и говорит: «А ну-ка, охотнички, скажите, много ли из этого ружья уток настрелять можно?»

Взяли мужчины ружье, вертят-крутят — да как рассмеются! Ружье-то без бойка. «Так вот,— говорит она,— я этот самый боек год назад спилила, а он до сих пор не заметил. Вот ведь как «охотой» увлечен был!»

— Вот это сюрпризик! — удивилась Вера.— А как же дичь?

— Обманывал он ее. С девой-красой в шалаше развлекался, а дичь «охотничью» егерь доставлял. Он — им, они — ему, так каждый при своем интересе и оставался.

— И она год молчала?

— Ради детей терпела, хотела отца им сохранить.

— Занятная история, ничего не скажешь! Но ведь не она же тебя на грустную ноту настроила? К чему ты ее рассказала? — забеспокоилась Вера.

— Почему-то вдруг вспомнилось,— улыбнулась Надежда.— Хоть она и не про нас. Но... Поласковее с Гришей будь, а не то какая дева-краса приласкает. Он совсем без внимания живет, не с женой, а с «наукой» в юбке!

— Точно, Надюшка, ох и здорово ты заметила! Исправлюсь, обязательно исправлюсь! Но и я тебе кое-что скажу. Семья семьей, а о себе не забывай. Не замыкайся на одних кастрюлях. От жизни не отставай — вот она как кипит! Не раскисай! Нельзя нам опускаться... И за собой следи, хоть ты и дома — не на людях. Оденься, причесочку сделай, чтобы муж внимание обратил. Ой, совсем я тебя замучила своими советами,— засмеялась сестра, мягко коснувшись руки Надежды.

Вера поднялась с кресла, прошлась по комнате и остановилась возле зеркала. «Надиной красоты у меня нет,— подумала Вера.— Лицо расплылось вширь, нос курносый, да и ростом не вышла».

— А не пойти ли нам в парикмахерскую? Вид у меня просто ужасный, а завтра с утра в институт. Да и тебе не мешает себя в порядок привести, — предложила Вера.

— Люблю, когда ты приезжаешь! С тобой, Веруха, можно душу отвести. Ты и пожуришь, и подбодришь, и силы вольешь,— оживилась Надежда.— Ну, идем. Тут, недалеко, парикмахерская одна есть. Косметичка лет десять с тебя снимет. И прическу хороший мастер сделает. Так что, профессор, вперед за красотой!

Поласковее с Гришей будь, а не то какая дева-краса приласкает, - советовала сестра Вере