Привередливая невеста

Привередливая невеста

Сидят на лавочке две пожилые деревенские женщины. Говорят они громко. На рынке повстречались, да сели передохнуть.

Лизавета Филатовна годами постарше, с широким улыбчивым лицом — расхваливает какого-то Игната Евдокимовича: работящий, на все руки, дом у него каменный, с верандой под стеклом, двор под железом, в саду пчельник, меду накачивает пуды...

— Сама, Натальюшка, посуди, где одному с этакой вотчиной совладать. Сыновья на стороне, кто в холодном краю, кто в жарком, годами глаз не кажут. Зайдет кривая сестра, так ведь это на час-другой, окошки помыть, паутину обмести, — дома свои дела. Нынче у каждой тетки свои сотки. Вот Евдокимыч и зазывает меня, про тебя речь заводит, мол, в Журелейке больно, говорят, хорошая бабенка есть, вдова Наталья Чащина. Посватала бы. Ладно, говорю.

— Ну, ну, посватай,— насмешливо дозволила Наталья.— Расписывай жениха.

— И расписывать нечего, по всем статьям хоть сейчас его на медаль. Добычлив, надежен. В иные деревни сам наведывался. К одной, к другой невесте тук-стук на крылечко. Я уж выговаривала ему: не смеши людей, Евдокимыч, скажи, что надо которой выложить, я любую достигну, только наставление дай, инструкцию.

— И дал? — так же насмешливо поинтересовалась Наталья.— Запомнила?

— Всю держу в памяти. Первое, говорит, чтобы невеста была с пенсией. У тебя как?

— Имею. Не обижена.

— Это ладно. Большой нынче спрос на таких, куда больше, чем на тех, кои в штанах, обтянутыми задами виляют. А другой, наказывал, пункт, чтобы хвоста при себе не имела.

— Это, чай, про детей? — предположила Наталья.— Имею. Дочку. И два внука. Далеко только. За военным Иринка моя, на границе.

— Что далеко, это Евдокимыч одобрит. А третье, говорит, чтобы мужепочитаемая была, без перцу. Само собой, по хозяйству искусница, бабе не миновать ни солить, ни мариновать, так чтобы все по науке умела.

Улыбаясь складным речам свахи, Наталья распаренно повздыхала.

Сваха залюбовалась ее густыми темными, чуть тронутыми сединой волосами, свежим моложавым лицом.

— Ну, приедем на смотрины, Евдокимыч с тебя глаз не сведет.

— Уж и смотрины,— усмехнулась Наталья.— Через меру ты, Лизавета Филатовна, расторопна. Хоть бы спросила, я-то согласна ли, человека не знамши, не видемши...

— Узнаешь, увидишь,— не дала ей договорить сваха и опять принялась узорить, какой он золотой человек: пьет — как теперь в газетах учат, культурненько, чтобы в драку или посуду бить, такого не бывало.

— Твердый. В чем выгода, не упустит. Добытчик. На пустых щах не будешь сидеть. А в дому-то! — Лицо свахи расплылось от умиления.— Телевизор с амбарный ларь, горка с золоченой посудой, холодильную машину чуть в избу вперли. Пофартило тебе, девка, что на ум ты ему вспала. Гляди, откопытишь, тут же его Клавдейка из Лутохина объюлит. Ей только шепни, без улома пойдет.

— Вот и шепни,— с облегчением сказала Наталья.— Складно говоришь, Лизавета Филатовна, речи у тебя как у старинной свахи, шелк разливной. Только на меня не расходуйся. Не по душе мне твой добытчик.

— Коли не по душе, и клинья под тебя не стану подбивать. Живи, привередливая невеста, как знаешь. Воля твоя. А может, с портфелем ждешь? Начальника?

— И начальника с портфелем не надо. Сколь годов живу как во поле березонька одинокая, а все у меня в памяти покойный мой Вася. И не добытчик был, и твердости никакой, и к другой липнул, а найди-ка мне такого, в ноги тебе поклонюсь.

— Такого ей найди! — удивленно хмыкнула Лизавета Филатовна.— Али найдешь. Телевизоры и те разные, а уж люди... Что ни человек, своя марка. Не добытчик, говоришь, был, чего ж и поминать его? К другой липнул... Да любая из нынешних из дому бы его коленом, а то и поленом. Иди к своей... А ты...

— А я простила.

— Воля твоя, коли святость одолела. Ну-ка скажи, чем же тебя Василий приворожил? По каким приметам искать мне такого-то? Вдруг похожий прохожий и подвернется.

— Не в приметах дело, в душе, — возразила Наталья.— В деревне-то простоватым его считали. Жалостливый был. Отслужил в солдатах — и в колхоз, на трактор. Как вышла я за него, отделились мы, домик поставили. Хорошо жили, ладком. Когда и выпьет, бывало, поколобродит, а ни слова никому в обиду. А как пошли парни табунами в город заводы строить, и мой всполошился: поеду, Наташа, заработки сулят хорошие, из нужды выбьемся. А нужда, и верно, была, чего ни хватись.

Дочка уж у нас, Иринка. Обувка, одевка — во всем бились. Ладно, говорю, Вася, поезжай. Не велики версты, с полсотни, на праздники наведываться будешь. Проводила. Вася и деньги шлет, и на большие праздники наведывается. А в том же переулке, где он угол сымал, наша деревенская, подружка моя, жила. Приедет она, шепотком выспрашиваю, моего-то, мол, видаешь там? Пьяный не чудит ли? С какой в кудерьках да мазаной не приметила ли?

Год проходит, никакого она мне знака, гляди, мол, не сбился бы твой безарканный, а на другой — мнется моя подружка: и расстроить меня жалко, и правду совестно утаить. Пьет, мол, что ли? Пьет. Ехать бы мне скорее, поддержать, слабый Вася характером,— Иринка заболела. Да тяжело, дифтеритом. Выходила ее — и в самое это время Вася приехал. Утешает. Если, мол, слыхала что про него осудительное — забудь. Пил, верно. Все.

Ни капли больше. Поверила. Еще какое-то время проходит, подружка сама заговаривает: «Гляди, Наташа, твоего что-то в один домик в конце переулка потянуло. И с какой-то в кудерьках, сама видела, ведро с водой нес от колонки. Гадай, к чему это».

— И гадать нечего,— отрезала Лизавета Филатовна.— Полюбовку завел. Уж тут-то стронулась?

— Тут стронулась. Иринку к сестре отвела, поводись дён пяток. Приезжаю. Обрадовался, обнимает, никакой вроде фальши. А на другое утро слышу: «Отдохни, Наташа, еще денек и поезжай, как можно дом без призору оставлять». Я и взвилась. «Что я, говорю, кудлашка, твой дом сторожить? Хватит, начавкалась сапогами в грязи на ферме. Вместе жить будем. Завтра же кроватку раздобуду Иринке, вот тут поставлю, на место твоей узенькой жестянки — двуспальную...» Планую, как хозяйка. Лицо у него виноватое, губы дрожат. Решила, и за Иринкой не поеду, пока не выведаю, в чем ты, тихоня мой, виноват.

День живу, два... И сговорились мы с подружкой: покажет она мне тот домик, а я зайду спросить, комнатка не сдается ли.

Показала, вхожу. Чистенько, лекарствами пахнет. Хозяйка выходит. Пожилая, горюет о чем-то, слезы утирает фартуком. Садится и мне стул подвигает. Не до меня ей наверно, а я про свое завожу, комнатку не сдаст ли. В мыслях корю себя: умнее ничего не придумала! Нет, говорит, милая, какая комната! Тогда уж я прямо: «А знакомый мой Василий Чащин к вам ходит, в жильцы, что ли, напрашивается?»

Думала, та всполошится, хитрить будет, выкручиваться, а она доверчиво так: «Он к моей Насте ходит. А вы что, знаете его?» — «Наслышана,— говорю.— Может, он сватается к вашей Насте?» — «Какое,— говорит,— сватовство! Больная она и сейчас в больнице лежит. Чахотка у нее, от покойного отца передалась». И до ясной ясности объяснила: с полгода уж тому, слышит Настя, кто-то возится у них на крыльце. Выходит. Пьяный свалился у самой двери. А время студеное, апрель, вьюжило, долго ли здоровье человеку сгубить. Она и втащила беднягу — тогда еще в силе была. Раскинули матрас на полу, прикутали незнам человека, оттаивай, спи. Утром уж так извинялся, а кто да откуда не сказал, простите и все.

С месяц его не видели, а как-то, говорит, гляжу, Насте ведро с водой от колонки несет. Увидал, что поминутно дух переводит, и подхватил. До самой кухни донес. Оставили чайку попить. С этого дня и стал захаживать. А разговору, видно, только и было, что про ее хворь. А как слегла, с работы стал забегать. Почитает ей, у самой-то уж силы не было книжку держать.

Что же он, спрашиваю, и в больницу к ней ходит? И в больницу ходит, такой добрый человек, когда яблочков купит, когда чего. Встала я и говорю: «У этого доброго человека жена в деревне и девчушка растет, он им яблочков привезти и не думает и сам глаз не кажет. Совесть он тут у вас потерял». Она мне на это и скажи: «Не потерял, говорит, часто и Наташу поминает, жену, и дочку Ирину, обеими не нахвалится».— «Какого же умысла ради к дочери вашей липнет?» — И сказала, что я Наташа и есть. Всполошилась: «Наташенька, не подумай плохого чего, Вася ее по душевности своей жалеет» .

Дома места себе не найду, киплю, слова подбираю самые злые, колючие. В мыслях неразбериха. Приходит, говорю: поздненько, мол, что-то, али опять яблочками свою любезную подкармливал? Отвернулся. Вижу, говорит, зря не сидела.

— У Насти был. Не думай, что позабыл вас, а только... Сам, говорит, себя не пойму. Вижу ее, и сердце так рвется от жалости...

— Верь нашим жукам-мужикам,— недоверчиво хмыкнула Лизавета Филатовна,— знаем, чего ради баб жалеют.

— Сама-то видела ее?

— Где же! Веку-то ее, и верно, какие-то дни оставались. Пока за Иринкой да своим добром ездила, уже схоронили ее.

— Ну, и ничего стали жить?

Наталья вздохнула, примерилась, как вскинет на плечо связанные старым чулком ведро и корзину.

— Пора, сваха, и на автобус. А жили... Хорошо жили. Иной раз время бы прийти Васе, а его нет. Другая о своем думает: в чапке опять, в забегаловке, пиво дует. А мне и гадать нечего, знаю где: на кладбище. Издали вижу, у Настиной могилы горюнится. Бывало, и я посижу. Скажешь, пойдем, Вася. Как дите слушался. Все заживает, и это зажило. Вот, сваха, сыщешь такого душевного, как мой Вася, пойду, минуты думать не стану.

— Где же я тебе такого найду, — проворчала Лизавета Филатовна и тоже стала собираться.— Человек не калач, по своему вкусу не испечешь. Гляди, привередливая невеста, жалеть будешь, что Евдокимыча откопытила. Тошен век одной-то покажется. Век вековать — не ночь ночевать.

Привередливая невеста