Из-за грубого характера мужья убегали от Киры

Из-за грубого характера мужья убегали от Киры

Кира Николаевна, закройщица из ателье «Модный силуэт»,— мать-одиночка, или на вымирающем коммунальнокухонном языке «брошенка». Сама она это слово терпеть не может, и когда одна знакомая сказала, что ей, брошенке, надо теперь поприжимистее жить, зря не тратиться, она так и вскипела: «Никакая я не брошенка, сама его выставила. Узнала, что с лаборанткой спутался,— и за дверь его: убирайся, лижись иди со своей колбомойкой».

Не заладилась у нее жизнь с Даниилом Петровичем с самого же начала, когда он был еще аспирантом. С холодком в душе вышла она за него — какая там любовь, чтобы только в старых девках не ржаветь. Сама дивилась: любви не было, а ревновала его и к толстым книгам, и к тонким студенткам.

В целом, Даня, как он просил его называть, ей понравился. Неплохо, что ученым будет, со степенью, с таким на пустых щах не насидишься. Если бы только хоть чуточку был на подлого Димку похож. Тот был размашисто веселый, кудри до плеч. Как она верила, что судьба им стать супружеской парой. Улещал ее, дорогой платок ей купил и часики. И вдруг переметнулся к другой, женился. С ума тогда сходила она. Пришла на их свадьбу, положила платок и часики перед женихом, сказала: «Отдай ей!» — и ушла, глядеть не стала, какой начался там переполох. Не хотелось жить.

Даню пригласила в гости. Родителям заранее представила как жениха.

С ревнивой взыскательностью приглядывались к нему родители — и одобрили: серьезный, на водку никакого внимания. Мать Варвара Лаврентьевна так потом и сказала: не чопорься, к согласу дело веди. Отец Николай Саввич по обыкновению коротко добавил: «Сама чтобы... От кого больше неурядица в семье? Вот то-то».

Из Баюшкиной Кира Николаевна стала Оршанской. Фамилия нравилась ей. Только бы в актрисы с такой: Кира Оршанская! Звучит. Но к самому Дане привыкала с трудом. Пресный какой-то, скучный. Не Димка.

Размолвки начались с медового месяца, ладно еще Даня приноровился сводить их на шутку. Как-то заметил, что нехорошо так говорить: красивше. Кира обиделась:

— Подумаешь. Сама знаю, что надо — красивее. Так уж сказалось.

— И потом... странные у тебя выражения.

— Еще чего! Поучи, коли больно ученый.

Много неожиданного открывалось Дане в характере и манерах Киры. Как это не заметил раньше ее привычки переспрашивать птичьей скороговоркой: «Чиво, чиво, чиво?» Вместо «чайку» говорить «чику». В первое время сразу не понимал даже: «Чику не хочешь?» Что за чика?

И думать не думал он, что Кира такая охотница до шумных застолий, вечеринок, танцев, что первое удовольствие для нее крутиться перед зеркалом в новом платье, примеривать новые бусы, брошки, сережки, притопывать в новых туфельках.

Куда больше огорчало его, когда она ввязывалась во дворе с кем-нибудь в перебранку, как это на днях было. Через открытую балконную дверь слышит неприятно визгливый голос:

— Это твой пащенок сучок у березы сломил. Сама видела, твой. И нечего голос на меня повышать. Завиляла кормой-то.

— Кира,— взмолился Даня с балкона.— Нельзя так.

— А ей можно? Подумаешь, санитарка, на невропатолога учится. Вот будет невропатологом, тогда и повышай. И вообще, Даня, в наши женские разговоры не путайся.

Уговаривал он ее потом, такая, мол, ты милая, изящная — и вдруг эта грубость.

— Ты же не злая, и сердце у тебя доброе.

— А это уж как на меня найдет.

Характер у Дани миролюбивый, рассуждения философические. Посмотрит на себя со стороны — где уж ему других судить, у самого недостатков столько. Люди — все разные, стало быть, ладить надо, где-то деликатно уступить, на что-то не реагировать. Понемножку приладятся, притрутся. Появится дитё.

Появилось. Однако размолвок не убавилось.

Однажды он, уже защитивший диссертацию и зачисленный в штат научных сотрудников, вынул из бокового кармана и положил перед ней ворох радужных, хрустяще новеньких бумажек.

— Это...— Кира чуть передохнула.— Это степень? И по стольку будут отваливать каждый месяц? Никогда такой кучи в руках не держала.

Ошеломленность скоро прошла. Кира привыкла быстро пересчитывать бумажки и рассеивать их по магазинам.

Гоша рос изнеженным, капризным и упрямым: что захочет, вынь да положь. Научившись говорить, одолевал мать расспросами: это что? это почему?

На день его уводили к бабушке и деду. Там он чувствовал себя хозяином и самих стариков и всего их добра: валил стулья, сооружал из них поезд, сажал бабушку впереди на маленький стулик и требовал, чтобы она пыхтела и дудела, изображая паровоз,— он видел такой в телевизор. Дедушка с флажком был начальником станции. Надоедал поезд, Гоша лапками кота начинал брякать на стареньком пианино. Набрякавшись, раздвигал стулья, садился на половик и приказывал деду: Вози. И чтобы карусель.— Это была самая любимая потеха Гоши.

Мать внушала ей однажды: «Неуважительная ты к Дане. Что ни слово, как хлыстом. Ему и говорить-то с тобой нет охоты. Насмешками пиявишь, смотри, до хорошего это не доведет. Боится уж он тебя.

Как-то цветок с Гошкой уронили. Слышу, Даня уговаривает: «Скажи, Гоша, маме, что это ты». Видишь, каким ты ему пугалом стала. Нехорошо. Чуть что — и байбак он, и неряха, пыли у него в кабинете на вершок. А ты возьми и вытри, нам это сподручнее. На том и жизнь держится, дело делить. Откатилось уж от тебя одно яблочко. Забыла? Урок не впрок. Гляди, дочка».

Дочка глядела. И от кого письма получает Даня, и чьи адреса и телефоны в его записной книжке. В бумажнике две квитанции с весов углядела, на семьдесят восемь кило, вес ее Дани, и на шестьдесят два. Ревниво всполошилась: с кем это он? Будто к слову сказала, что мелочи взяла у него в кошельке.

— За уборку лестницы собирали. Гляжу, квитанции. С кем это тебя на весы потянуло?

Даниил Петрович смутился, плечами передернул.

— Глупое любопытство. Знакомый один.

Не выдержав взятого тона легкой иронии, Кира вспылила:

— Ври! За дурочку считаешь. Выслежу, плесну в нее чем.

Выследила, но даже в волосы ей не вцепилась. Поняла: далеко с ней зашел Даня, не докричишься, не воротишь.

Бурные объяснения, слезы, мольбы пожалеть ее, не сиротить сына, не уходить — все напрасно. Ушел. Развод.

Еще одной брошенкой, матерью-одиночкой стало больше.

Хваталась обеими руками за голову, с воем падала на постель: как это случилось? Чем та, подлая, улестила Даню? как теперь жить?

А жить надо было. Теребил Гошка:

— Мам, есть хочу. Мам, что папа нейдет? Мам, купи сумку, я в школу скоро.

Надо было и кормить Гошку, и сумку ему покупать, и все порушенное в душе налаживать.

В ателье уверяла подруг, что только теперь и вздохнула свободно: хватит, наугождалась мужниным капризам, настиралась мужниных подштанников, надо и для себя пожить.

В первый же после развода отпуск, удачно выпавший на август, Кира взяла курортную путевку и укатила в Крым. Вернулась похорошевшая, с великолепным загаром и с пожилым, но еще бойким спутником Георгием Макаровичем, которого она звала Жорой. Не в пример Дане Жора был разговорчив, любил анекдоты, ресторанный шум, со знанием дела восхищался гардеробом Киры, и она с удовольствием выходила к нему из спальни каждый раз в новом платье.

Гошка тоже одобрил дядю Жору. Кто-нибудь дарил ему столько за один раз, автомат, барабан и дудку с клапанами, называется кларнет. И велосипед купить обещал.

Вообще-то он показался Гоше порядочным чудаком.

Прожил он у них два дня. Гошка нечаянно выведал, что дядя Жора хочет взять маму. Возится со своими новыми игрушками, будто ему и дела нет, в чем его мама старается убедить свою маму, а сам слушает.

— Серьезный он человек, мама, директор завода. В Москву часто ездит, как раз через наш город. Прямо говорит: женат. Не думай, что прощелыга какой.

— Не думаю,— уныло отзывается бабушка.— Снюхались-то уж больно скоро.

— Как ты грубо говоришь, мама: снюхались. Познакомились. На пляже. Намерения у него благородные. Гошу в люди, говорит, выведу.

Бабушка не поддается обработке.

— Намерения... На лбу, что ли, у него прочитала?

Приехал Жора месяца через два. Гоша оглядел прихожую, отворил дверь на лестничную площадку — пусто.

— А велосипед? — разочарованно спросил он.

— От незадача! — Дядя Жора хлопнул себя по лбу.— Забыл, брат. Ну, в другой раз. Рубашку тебе зато — первый сорт.

Гоша неохотно взял ее и даже развертывать не стал.

— У меня уж этих рубашек... Ладно, чтобы в другой раз...

Переночевал мамин Жора одну ночь и — Митькой звали.

Заслышав какой-то особенный, вкрадчивый звонок дяди Жоры, Гоша бежал отворять и требовательно осведомлялся:

— Ты мне чего привез?

Если тот отговаривался,— некогда было, спешил и прочее — он недовольный шел к матери.

— Иди, твой явился. Из кожи вон лезет.

В пятый класс уже ходил Гоша, а мамин Жора все заезжал, когда случалась командировка в Москву, все жаловался, как он одинок и несчастен со своей ступой,— называл он жену всяко: и квашней, и дурындой. И все плановал, как он переедет сюда, купит кооперативную квартиру, не в пример этой, Кириной, просторнее. Деньжонок у него в пять книжек накапало — дай боже! Так что дело верняк.

— Проверю, верняк ли,— полушутя сомневалась Кира.— Послушаю, что твое сердце говорит.— Она прижималась головой к его груди и слушала. Сердце спокойно тукало где-то, словно запертое в сундуке. Верила. Ждала.

Два летних отпуска подряд опять провели в Крыму. Казалось, до законного союза остается сделать какой-то рывок, и он вот-вот будет сделан.

Шли месяцы, годы. Жора лысел, старел, но все наезжал,— у него был уже свой ключ от их квартиры,— все обещал и даже показывал сберегательные книжки. Письма писал он Кире возвышенные, как в старинных романах.

Писала она своему красноречивому поклоннику до востребования и однажды потребовала прямо сказать ей, намерен ли он стать ее мужем. Жора ответил сытым мурлыканьем, что никак не ожидал от Киры Николаевны формально прокурорского тона и вообще чего-то вроде строгача. Если же вопрос поставлен категорически и ребром, то, к сожалению, предпринять кардинальные шаги в смысле переезда не представляется возможным, так как при этом не избежать большого ущерба для его безупречной в целом репутации.

Дальше следовали слышанные уже ею от него самого уверения, каким он пользуется авторитетом в городе. «Посудите сами (вдруг на вы!), за что я должен подвергнуться риску непоправимого крушения? За то, что я дружески и без всяких последствий встречался с интересной женщиной? Даже упрекать за это смешно. Если вас не устраивают...»

Недочитанное письмо скомкано, брошено к двери. Слезы, выкрики из подушек на постели: «Подлец! И этот подлец! Его устраивает!..»

Вошел Гоша, хотел поднять письмо, но раздумал, швырнул ногой под сервант. Покачался перед матерью, незрелым баском сказал, что разливаться нечего, проживут они и без этого ночлежника.

— Давно бы сама на него плюнула. Хочешь, я съезжу, найду и дам в морду. Я смогу.

Мать подняла голову, оглядела его сквозь слезы, промигалась.

— Господи! Гошенька! Большой ты какой стал. Вижу, что сможешь, да разве изменишь что? Думала... В люди обещал тебя вывести. Ну да что об этом. Садись-ка делай уроки. Говорят, опять плохо учиться стал?

— Что это тебе, горюшко мое, науки не даются! Отец ученый, а ты... Сколько в музыкальную школу мотался, и хоть бы какой толк! Ну, что вытянулся, как журавель, за уроки садись.

С натугой, с оговорками Гоша перешел в десятый класс. В первое время Кира Николаевна была довольна и этим, но как-то раздумалась и разгоревалась:

— И что это ты спустя рукава учишься! Десятый класс, решающий. Наверстывать надо.

— Отец у тебя большим ученым стал, в почете, потому что душу в ученье вкладывал. Сходил бы к нему, не совсем же он тебя забыл.

— Помнит.

Удивилась и обрадовалась Кира, когда Гоша со скукой в голосе сказал, что отец встречает его иногда после уроков, будто нечаянно, и тоже проповедует: учись, иди в науку.

— И молчал! — упрекнула Кира.

— Думал, все равно тебе.

— Чудной! Как же, все равно? Али не для тебя одного живу. Ласковый он к тебе?

— Ничего. Вежливый.

— Поближе будь к нему.

— Поближе-то другие два гаврика.

— Знаю. О чем же говорите?

— Разное. В школе был. Ему тоже сказали, что я трудный.

— Наверно, и мне досталось?

— Про тебя ничего. Обещал взять меня под свой контроль.

— А ты ему что?

— Бери, говорю, от меня не убудет.

— Так и сказал? Верно, что дикий. Стараться, мол, буду, в науку пойду, вот бы как сказать надо.

— Ладно, в другой раз так скажу. А в науку — это как повезет.

С наукой Гоше не повезло. И репетитор с ним бился, и фамилия отца во время вступительных экзаменов в университет как бы реяла над его челом,— с баллами вышел недобор.

Теперь Кира одной тешила себя надеждой: отслужит сынок положенное, поучат его строгие командиры порядку, потопает в шинельке с ружьем — и уж тогда не то что пойдет в науку, бегом побежит.

Отслужил Гоша. Поздравить внука с возвращением пришли Киры Николаевны старики. Послышался еще чей-то, будто несмелый, звонок: сам Даниил Петрович попросил разрешения обнять сына. Давно уже перегорела в душе Киры обида, встретила Даню радушно. Чай собрала, по-семейному уселись вокруг самовара, привязанного проводом к стене.

Порассказал Гоша о службе, за что значки наполучал, похвалился, что с техникой привык ладить, никакая баранка от рук не отобьется.

— В науку пойдешь, — улыбаясь и нараспев сказала Кира Николаевна.— Теперь уж послабление будет. И отец...— Она заискивающе взглянула на бывшего мужа. — Поможешь, Даня? Если опять репетитора,— начал Даниил Петрович, но Гоша решительно заявил, что наводить для него мосты в науку не стоит.

— Спасибо, — он замялся, не зная, как назвать отца: папой — отвык, по имени-отчеству — неловко. — Я своей дорогой пойду. В литературу.

Даниил Петрович беззвучно побарабанил пальцами по скатерти и после долгой паузы посоветовал одуматься и принять благоразумное решение — готовиться в университет.

— Извини, Гоша, но ты все еще какой-то... живешь эмоциями. Пяток стихов, на подверстку напечатанных в газете, и все, подведена черта: поэт.

Месяца через два Гоша как бы между прочим сказал матери:

— Поздравь. Я уже в Союзе писателей.

— Приняли?

— Ага. Шофером на «Волгу».

Кира Николаевна, вязавшая сыну шарф, горестно уронила руки.

— Гошенька, да как это! В шоферы, в извозчики... Сын такого-то отца! И за что на меня всякие несчастья валятся! Погоревала и смирилась.

Из-за грубого характера мужья убегали от Киры