Пожилому отцу было грустно признать, что утратил навсегда единственную дочь и внука

Пожилому отцу было грустно признать, что утратил навсегда единственную дочь и внука

В пятьдесят пять лет Егоршину до тошноты опостылела одинокая, неприкаянная жизнь. В несколько дней он собрался к отъезду в деревню, где живет его дочь. Он ехал в Озерки с умиротворявшим его душу чувством, что в доме родной дочери, в деревенской несуетности, заживет по-иному. Хватит, помотался по белу свету, пора, давно пора пристать к спокойному, обжитому берегу.

Возле дочкиного двора остановился. Вместо бревенчатого дома Егоршин увидел особнячок из светлого кирпича, с верандой и крыльцом. Ему бросилось в глаза — перед домом не было колодца. Раньше, помнится, к колодцу за водой ходило чуть ли не полсела. С коромыслом на плече поспешала к нему и его жена Ефросинья, в домашней жакетке и наброшенном на волосы платке, а голенастая Настя выбегала с ведрами в легоньком сарафане. Там, у колодца, дочь и свиделась с трактористом Гореловым, влюбилась, и вскоре они стали молодоженами...

Мимолетное воспоминание тепло и тревожно тронуло его сердце. Покуда он осматривался да припоминал, на улице показалась женщина в костюме, с папкой в руке. Она вышагивала с озабоченным, решительным видом, как ходят люди, у которых невпроворот больших и малых дел, и туда надо поспеть и сюда.

Егоршин в волнении затоптался на месте.

Настя заметила его издали, но, похоже, не узнала, лишь подойдя ближе, кинулась к нему, изумленная и обрадованная.

—Отец, ты? Приехал? Вот не думала... Как же ты постарел!

— Жизнь... Она всем ставит отметины,— проговорил он, не решаясь расцеловаться с ней.

Она сама обняла его, быстро чмокнула в щеку. Про себя Егоршин отметил, что в дочери мало что осталось от девичества, она по-женски округлилась, налилась, и только глаза сохраняли давнишнюю ясность.

Настя увлекла отца во двор, подхватив его чемодан и баул, он отстранил ее, сам взялся за ручки. На крыльце он еще раз окинул оценивающим взглядом двор, ворота, сарай.

Уже в доме, когда Егоршин немного освоился, он спросил невеселым голосом:

— Значит, старый дом порушили, сварганили новый? Вижу, ладно живешь со своим-то? Слыхал, сельсоветом заправляешь? Ну, рад за тебя, рад.

— Живем мы теперь, отец, хорошо, все у нас есть. Игорь в механики выбился, на его плечах — ремонт тракторов и комбайнов. Справляется. Ну и я не баклушничаю. Четыре села в сельсовете, каждое благоустраиваем. Устаю, зато всегда на людях. Завтра вот с утра на совещание подамся в район, может, на весь день. А дом этот... Чем мы с Игорем хуже других? Ворота и калитку поставили неделю назад.

Егоршину было приятно, что дочь удачлива, что все у нее сложилось как надо. Может, и он обживется здесь?..

— А ведь я насовсем приехал, дочка. Не прогонишь?— вдруг признался он негромко.

Она не удивилась, точно все знала наперед.

— Правильно поступил, отец. Живи, конечно. Места хватит... Только что ж ты не писал? Сперва прислал из разных мест несколько новогодних открыток, а потом — ни слуху ни духу. Гадай — жив, здоров ли?.. Адресов не сообщал.

— Да чего писать, чего? Не бездельничал, понятно. Работал, крутился.

— Ладно, ладно! Главное — вернулся.

Домой Настя забежала на несколько минут — накормить домашнюю живность. Настя вскоре вернулась, привычные хозяйские хлопоты оживили ее, она пояснила отцу:

— Игорь настоял держать живность. А то что ж двор пустой! Выкормим телку — коровой станет. Какая жизнь в деревне без коровы? Да и Митя очень любит молочное... А куры у нас никогда не переводились.

— Ты, дочка, не подумай чего такого,— сказал он, занятый своими мыслями.— Я дармоедничать не буду, еще могу работать в колхозе. Да и припасено у меня...

— Что городишь, отец? — не дала Настя ему закончить.—Я ж сказала — живи, и Игорь то же повторит. А уж Митя как обрадуется дедушке!..

Ей пора было опять в сельсовет, через полчаса — прием посетителей. Перед уходом она переоделась в строгое темно-серое платье, причесалась, стала как-то выше и стройней. Егоршин даже погордился ею: вот какая у него дочь! Начинала дояркой, теперь — власть в Озерках...

Настя поставила на стол кувшин с парным молоком и миску с пирогами, сказала уже в дверях:

— Захочешь — перекуси, не стесняйся. Пообедаем попозже, когда придет с работы Игорь и приведет из детсада Митю.

— Да ты не беспокойся, иди, иди.

Егоршин снял пиджак, посидел у раскрытого окна. Нет, хитри не хитри, ему сейчас было не по себе. В доме ее выглядело не так, как в том, бревенчатом, порушенном зятем. Не те углы и потолок, мебель и цветы; стоял лишь материн сундук у стены, а над ним — ее фотографии в рамке, а вот отцовского снимка нигде не было видно. Вероятно, ко всему, что заведено в этом новом доме, придется волей-неволей а привыкать, куда же деться...

Он вышел во двор и вспомнил.

Когда умерла жена, а в доме появился зять, все повернувший по-своему, Егоршин насмерть поссорился и с домашними, и с председателем колхоза, завербовался на стройку, решив в дальнейшем жить независимо. Последние три года был пожарным на заводе. Другую семью завести ему не удалось — женился вторично, да вскоре развелся. А потом он просто сходился с одинокими женщинами, без сожаления расставался с ними. Так и пронеслись годы. Никаких высот он не достиг, нигде не утвердился.

И вот теперь он опять в Озерках, в новом доме дочери и зятя. Ему очень хотелось покоя, семейной заботливости, людского тепла, хотелось начать, возможно, последний, зато, может быть, более счастливый круг своей жизни...

У калитки появились Игорь с Митей.

Егоршину зять запомнился тощим и узкоплечим, с маленькой головой; теперь предстал перед ним возмужалый, посолидневший человек, с копной светлых волос, отчего и голова у него вроде бы укрупнилась. Митя был крепкий, справный бутуз, белобрысый, как и отец.

Игорь подошел спокойно, без всякого смущения, решительно тиснул грязноватой рукой жесткую ладонь тестя.

— Заканчиваем ремонт комбайна. Ну, а руки того... не успел отмыть. Настя мне сообщила о вас.

Его глубоко сидящие глаза пытливо всматривались, но по ним Егоршин не мог определить, как зять отнесся к его возвращению.

— Это твой дед прибыл к нам,— чуть погодя сказал Игорь сыну.

Митя доверчиво подступил к Егоршину:

— А почему ты, деда, раньше не приезжал?

— Дорога была длинная,— ответил тот с намеком, чтобы его понял не столько внук, сколько зять.

Однако Игорь не придал значения его ответу; он занялся на веранде делами. А Егоршин и Митя обошли двор, побродили по огороду, где уже весело зеленели на грядках редиска и лук. Внук делился своими бесхитростными детскими радостями, выспрашивал, Егоршин поддакивал, отмечал, кивал, а думал о том, что, раз в новом доме лад да согласие, и ему надобно вести себя покладистей. Пускай верховодит зять, его же собственная песня спета, слава богу, что хоть есть где притулиться.

Настя пришла не одна — вместе с Сапуновым, который напросился в гости, как только узнал от нее о приезде отца. Старые приятели обнялись, каждый мигом оценил другого, потом присели рядом. У Егоршина таились в глазах завидка: «Мужик еще с силенкой, раз плотничает, управляется с бревнами!» А Сапунов словно бы твердил про себя: «Эге, поблек отступник, порастратился в чужой дали!»

За обедом все выпили, оживились. Хозяин и хозяйка угощали от души, но почтение явно выказывали Сапунову. Настя нахваливала его — столько построено человеком, в том числе и их гореловский дом. Похвала радовала старого плотника, но все же ради истины он уточнил, лоснясь залысинами:

— Положим, строил не только я, а и другие.

— Верно, Павел Лукич! — подхватил Игорь.— Только чей добрый след в селе особенно заметен? Твой, сапуновский, вот в чем фокус.

Егоршин больше отмалчивался, косился то на дочь, то ни зятя. Разговор обретал опасную остроту, и он невольно настораживался, досадовал, а на кого — точно не знал.

— В колхозе, Платоныч, будешь теперь работать иль как? — вдруг обратился к нему Сапунов.

— А то ж где! Годы еще позволяют вкалывать.

Егоршина так и подмывало добавить, что сидеть у кого-либо на шее он не намерен, как-никак тоже трудился всю жизнь, хоть наградами и не отмечен, а вот мир все-таки повидал, это не каждому дано. Но его опередил зять, почему-то насупившийся, с похолодавшими, сузившимися глазами:

— Раз откололся от колхоза, не так просто приклеиться. В конторе вон целая папка заявлений. Откуда только ни просятся к нам: примите. Да председатель берет лишь нужных специалистов, да еще помоложе. А ты — кто? Ни агроном, ни зоотехник, ни механизатор. В скотники или в пастухи ведь не пойдешь?

— Не тужи,— успокоил Егоршина взбодрившийся Сапунов,— Дочь за тебя похлопочет, скажет в правлении словечко.

— Никаких словечек, слышишь?— решительно повернулся к жене Игорь.

Настя видела — муж до последнего момента сдерживался, а теперь его начинала разбирать досада, даже злость. Он всегда недолюбливал ее отца, не мог простить ему бегства, считал, что в селе нужнее всего честный работник. Тесть же, по убеждению Игоря, искал легкой дороги, думал о себе, о своей шкуре, на других ему было начхать.

— Пускай отец присмотрится в Озерках, а потом и решит, чем ему заняться,— рассудила она, чтобы не допустить за столом стычки.

А Игорь уже распалился, как бывало, вскочил, нетерпеливый и рассерженный, сразу напал на тестя:

— Думаешь, мы должны поклониться тебе за то, что вернулся? Дудки! Без тебя Озерки отстроились, разбогатели. Ты на готовенькое прибыл. Не имеешь права пользоваться тем, что у нас создано, нет в том твоего труда. Вот он, Павел Лукич Сапунов, имеет, а ты... не рассчитывай. Не позволим. Так-то, досточтимый тесть!

От такого наскока Егоршину стало жарко. Он вышел охолонуться на крыльцо. Настя уговорила его вернуться в дом. Обед закончился в напряжении.

Поблагодарив хозяев за угощение, Сапунов откланялся. Игорь и Митя пошли его проводить: по-видимому, зять в эти минуты не мог оставаться с тестем.

Покамест дочь мыла на кухне посуду, Егоршин задумчиво глядел в окно. Но вот он встал, порылся в своем чемодане, выложил на стол драповый отрез, склеенную бумажными полосками пачку денег и стал ждать, когда Настя вернется в комнату.

— Возьми-ка от меня, — сказал он, как только она пошла.— Ровно шесть тысяч. Накопил. Думал, на дом, а вы уже построились. Может, теперь «Жигули» приобретете.

Дорогой, еще в вагоне, ему представлялось, как дочь с благодарностью примет от него деньги, но та в изумлении, почти в испуге отмахнулась:

— Господи, да зачем нам столько денег? Зачем «Жигули»?

— Пригодятся, дочка. В крайнем случае — на черный лень.

Строговато притихнув, Настя все же взяла отрез, конец перебросила через плечо, полюбовалась перед зеркалом.

— За драп спасибо,— произнесла она, глянув на отца помягче, но с еще заметным укором.— В нашем ателье тетя Лиза сошьет отличное пальто. А деньги... Зря ты что. Убери, пожалуйста.

Тут в комнату вбежал запыхавшийся Митя, а за ним шагнул и Игорь. Муж вернулся сосредоточенный, слегка пристыженный, каким всегда бывал перед примирением после домашних ссор. Настя сказала ему, что отец предложил взять от него сбереженную на черный день пачку денег, и он вмиг разгневался пуще, чем за обеденным столом.

— Какой там, к черту, черный день! Мы что — голодранцы, неудачники? У нас все есть, ни в чем не нуждаемся!

— Так я ж по-родственному, как отец,— неуверенно вымолвил Егоршин.— Ну, так сказать, закладка в общий котел, в фирму Гореловых.

— Вот как! Закладка? В фирму? Что ж, пожалуй, пусть у нас с Настей своя домашняя фирма. Только вклады мы делаем трудом, работой, а не денежными взносами. Больше поработаешь — больше вклад и в собственный дом, и в Озерки. Понятно?

Егоршин уже сожалел, что опять завязался разговор не в его пользу, повернулся лицом к дочери, как бы за поддержкой. По ее напряженному лицу он угадал — она на стороне мужа. А Игорь сгреб ладонью пачку денег прямо ему на колени. Сделал он это с таким негодующим видом, что Егоршин не рискнул возразить. Так и сидел, не поднимая глаз.

— Откупиться задумал за прошлые грехи? — напоследок спросил зять, уводя Митю в другую комнату.

Настя тоже вскоре вышла — привести во двор скотину.

Егоршин не знал, чем заняться, как себя вести. На душе у него было муторно. Он ведь и впрямь надеялся большой деньгой задобрить дочь и зятя, вызвать к себе если не уважение, то, по крайней мере, сочувствие, доброжелательность. Да вон как неожиданно все обернулось! Хоть дочь занимала в сельсовете председательскую должность, главой семьи был все-таки Игорь, гордец и упрямец.

...Ночь Егоршин провел плохо, ворочался, просыпался. Непривычно было все: комната с голубыми обоями, узкий диван из упругих подушек, даже белевшие в ночи яблони за окнами. Не егоршинский, а гореловский дом. Он чувствовал себя в нем лишним, ненужным, чужим — в доме, в котором трое жили по своим законам.

Утром Егоршин проснулся поздновато. Зять уже ушел в мастерскую, а Митю отвели в детсад. На веранде возилась дочь, готовила еду.

Егоршин умылся под рукомойником возле крыльца, потом повозился со своим чемоданом и баулом, поставил их поближе к двери. И как раз Настя позвала его завтракать. Она была нарядная, с пышно причесанными волосами; сними домашний фартук, взгляни на себя в зеркало — и можно отправляться в дорогу.

— Подкатит «Москвичонок», и меня до вечера не ждите,— сказала она, потчуя отца оладьями со сметаной.— Уеду, а ты домовничай. Обед найдешь в холодильнике.

Егоршин попросил налить ему чаю покрепче.

— Нет, дочь, не по мне это самое... доживать в вашем доме.

— Да ты что, отец? Вчерашний разговор доконал?

— Прав твой Игорь: отколотый я от Озерков.

По тому, с какой безнадежностью он это произнес, как прятал глаза, Настя поняла — уговаривать его ни к чему. И все же она сказала:

— Ну коль решил. Не чужой ты нам. Но у нас с Игорем свои понятия о жизни и людях. Знаю, не по нутру это тебе. Так что смотри сам.

А за воротами уже тормознул «Москвич» вишневого цвета. Настя сунула отцу на дорогу сверток с едой, они простились в доме, чтобы не видели посторонние глаза, и пошли на улицу.

В машине отец и дочь некоторое время сидели притихшие. Когда выбрались на шоссе, Настя спросила у отца:

— Куда же ты теперь?

Егоршин вяло ответил:

— Попрошусь опять на завод. Как прежде — в пожарные охранники. Директор меня знает. Там уж буду доживать.

На станцию они приехали за четверть часа до прихода поезда. Настя быстро уладила с билетом, потом помогла отцу подняться в вагон. Он успел увидеть из окна как она прощально махала ему рукой. И Егоршину взгрустнулось от сознания утраты чего-то невозвратного. Что же он утратил навсегда — старый дом, родные Озерки, единственную дочь, Митю? Да, все это.

В купе Егоршин ни с кем не разговаривал. Он попросил у проводницы постель, разостлал ее, молча лег.

Пожилому отцу было грустно признать, что утратил навсегда единственную дочь и внука