Прознал дед Егор, что внучкин ухажор еще за другой девкой ухлястывает и решил намекнуть ей (Окончание)

Прознал дед Егор, что внучкин ухажор еще за другой девкой ухлястывает и решил намекнуть ей (Окончание)
Начало здесь.

На рассвете Первого мая самым ранним автобусом Поля уехала поездом в Москву.

Везде по-праздничному гремела музыка. Собирались на демонстрацию нарядно одетые люди. Поля — в своем лучшем шелковом платье, все время, пока ехала в Москву, чувствовала себя счастливой. В ее чемоданчике аккуратно уложены добрые деревенские гостинцы для Саши: большой колобок сливочного масла и душистые, сытные, настоящие деревенские лепешки.

В Москве, возле шумного Савеловского вокзала, она зашла в парикмахерскую. После долгого ожидания бойкий, разговорчивый мастер завил и уложил ей волосы. Поля подумала, глядя в зеркало: «Увидит Саша — порадуется...»

Но тревога, жившая в ее сердце, несмотря на предчувствие счастья, с каждой минутой делалась все сильнее. Она с облегчением вздохнула, когда наконец автобус остановился и голос кондуктора объявил:

— Конечная, Боровское шоссе!

Поля вышла и огляделась. Она осторожно пошла к приметному красному дому.

— Ихняя квартира на шестом этаже,— охотно объяснила старуха лифтерша, сидевшая на ящике и мирно вязавшая шерстяной чулок.— Входи в кабину, прикрой эти дверцы, а потом нажми третью кнопочку сверху. А как приедешь на их этаж, то дверцу шахты прихлопни. А им звони,— добавила она, без всяких расспросов, понимая, что гостья к Бедовым приехала из деревни.— Их, может, и нет сейчас никого...

— Это как же? — со страхом спросила Поля.

— Да так, что праздник. Первое мая. Хороший народ на демонстрацию ходит в такой-то день. А то и к площадке на Ленинских горах: оттуда всю Москву видать как на ладони!

Заметив выражение растерянности на лице приезжей, лифтерша снисходительно добавила:

— Хотя я вроде слыхала, что кто-то у них шумел...

Поля вошла в кабину и нажала «третью кнопочку сверху».

Дверь ей открыла Зоя:

— Вам кого?

Зоя спросила это сухо, нетерпеливо.

— Мне вас,— ответила Поля и улыбнулась.— Вы Зоя Бедова? Меня к тебе дедушка Егор Андреевич прислал...

— Наш дед?

— Ага... меня. Ты, может, не помнишь? Поля Шамова я. Молоко вы, бывало, брали...

— A-а, помню! Входите, я сейчас... Стирку вон затеяла в свой выходной,— Зоя указала на газовую плиту, где стоял, исходя паром, бельевой бак.

Зоя сняла с себя бабушкин мокрый фартук и вытерла о него побелевшие от стирки, припухшие ладони. Поля вошла вслед за ней в столовую. Поставив на место стул и убрав со стола тетрадки, брошенные неряхой Женькой, Зоя спросила:

— Чаю хотите?

— Нет. Спасибо.! — ответила Поля.— Да и времени вроде уж нет! Я ведь зашла к вам по делу...

Пересилив естественное смущение, она открыто взглянула на Зою. Девушка сразу понравилась ей, вызывала на откровенность. Доверившись этому первому впечатлению, Поля решила, что ни к чему ей с Зоей лукавить. Правильнее всего говорить откровенно. И она спросила, окончательно переходя на «ты»:

— Дай мне, Зоенька, адрес Саши Шмелькова. Дед Егор говорил, что ты вроде как с ним работаешь, что ли, вместе?

Зоя с недоумением подняла прямые тонкие брови:

— А зачем он вам?

— Как зачем? — Поля искренне удивилась.— Жених он мне! Даже, если сказать по правде...

Она смутилась, но досказала:

— Фактически муж...

— Как это муж? — побелевшими губами спросила Зоя.

— Да так — не замечая отчаянного состояния девушки, с легкой бабьей усмешкой сказала Поля.— Как это между людьми бывает? Просто...

Со счастливой, доверчивой улыбкой она поглядела на Зою, тихонько похлопала ее широкую сильную ладонь своей жилистой смуглой ладонью:

— А Поля, ничего не замечая и радуясь, что наконец-то найдены связи, которые нынче снова соединят ее с Сашкой, с чувством полнейшего доверия и благодарности к Зое стала рассказывать, как после тех двух недель обещал ей Сашка опять приехать, да вот уже больше месяца нет его что-то. Нет его и нет! Не болен ли? Видно, просто занят делами...

— У вас в Москве этих дел по горло! — добавила она с улыбкой и опять заговорила о Сашке. И с каждой минутой Зоя все отчетливее понимала, что все рассказанное здесь Полей — правда.

Зоя почти спокойно, громко спросила:

— А как вы с ним встретились? Как это все у вас началось?

— Да я же тебе сказала! Так оно все и было...

И Поля опять бесстыдно по прямому значению слов, во всех подробностях рассказала Зое, как она потянулась было в своей избе к выключателю, чтобы лечь да заснуть, но Сашка, лежавший на койке под выключателем, обхватил ее бедра сильными руками, да и притянул к себе, баловник...

Зоя теперь не пропускала из рассказа Поли ни единого слова, ни одной детали. В сущности, она рассказала Зое всю свою жизнь. И рассказывала это, как лучшей подруге, совсем не замечая, что с каждой минутой Зоино лицо каменеет, что все туже переплетаются ее пальцы, а голос делается ломким, прерывающимся, чужим. Наконец она спохватилась:

— Ох, мне уже пора идти. И так я с тобой проговорила чуть ли не час! А нынче ведь на заводе у вас выходной? Саша может куда уйти погулять. А мне еще нынче домой вертаться. И Сашу с собой увезу...

— Он на заводе уже не работает. И на демонстрацию ему идти не с кем,— мертвым голосом сказала Зоя.— Один остался...

Поля испуганно обернулась от зеркала, перед которым поправляла волосы:

— Как так один? Аль мать померла?

— Живая...

— Ну вот! А почему не работает?

— Черт его знает! — со злостью сказала Зоя.

Поля с недоумением пригляделась к Зое.

— Ой, что-то нескладно ты порешь, девка. Да это теперь не важно,— добавила она улыбнувшись.— Главное, мне бы его поскорей найти. Где он, значит, живет-то?

Зоя молча вырвала из Жениной тетрадки листок, написала адрес.

— Доедете до Белорусского вокзала и сядете на двенадцатый автобус,— сказала она, провожая Полю.— На нем доедете до конца. А там уж легко разыскать и дом...

«Что я делаю? Что я делаю? — с ужасом мысленно говорила она себе.— Ведь это же Саша... Саша!»

Зоя с полным самообладанием проводила Полю на лестницу и даже улыбнулась и помахала ей рукой, когда Поля, уже начав спускаться, в последний раз счастливо сказала:

— Вот, значит, я и пошла! Спасибо тебе, подружка.

Приезжай нынче летом в Усть-Стрелку. Там у нас красота. Приедешь?

Зоя сказала:

— Приеду,— и обессиленно прислонилась к тонко пахнущему свежей краской дверному косяку.

Никогда еще Зоя не испытывала такого страдания, как после разговора с деревенской гостьей. Подумать только: счастливо и легко возникшая любовь оказалась преданной, заплеванной. И кем? Самим Сашкой... бесчестным, развратным парнем... лгуном... маленьким человечком!

Эти оскорбительные, унижающие Сашку слова Зоя произносила в отчаянии и злобе, одновременно понимая, что так она говорит не только о Сашке, сколько о самой себе, оказавшейся недальновидной, до пошлости глупой и примитивной!

Влюбиться в Сашку Шмелькова только потому, что он красив, высок, с голубыми глазами, и вот теперь мучиться от сознания страшной ошибки? Мучиться от ревности, от острого, невыносимого страха перед тем, что обо всей этой истории узнают отец и мать...

Нет, пережить такое нельзя!

Он просто и легко сказал:

«Ты будешь моей женой. Я уже и матери сообщил, что ты будешь моей женой!» И Поля Шамова стала его женой! Да мало ли таких жен у него, развратного, несерьезного парня?

Поздно вечером Сашка вызвал Зою на лестницу. На его звонок первым выскочил Толька. Зоя слышала, как брат спросил:

— Кто там?

После паузы он добавил:

— A-а... дома. Сейчас позову.

Весь день ожидавшая этого звонка, Зоя сразу же поняла, кто и о чем спрашивает Тольку. До этого она уже успела прийти к совершенно непоколебимому выводу: ни в коем случае не выходить на вызовы. Ни слова, ни звука с Сашкой. Но сейчас, после его звонка и особенно, когда Толька крикнул, не закрывая входных дверей: «Зоя, тебя Шмельков!», все ее «железные» решения сами собой распались.

Ни на кого не глядя, она шмыгнула из квартиры на ярко освещенную лестничную площадку.

Сашка нетерпеливо ждал ее здесь же, около двери. Когда она вышла, он цепко схватил ее за руку и притянул к себе:

— A-а, Зоенька... я пришел.

Зоя резко вырвала руку и глухо сказала:

— Оставь... не смей!

— И ты поверила? — с фальшивой, как ей показалось, но в самом-то деле сейчас совершенно искренней горячностью вскрикнул Сашка.— Тебе любая баба про меня неведомо что наплетет, а ты и поверишь? Да я с ней, если хочешь знать, и разговаривать не стал!

Зоя почти с ненавистью спросила:

— Как это не стал?

— Воспользовался, а теперь даже и разговаривать с ней не захотел?!

— Но ведь ты же сама понимаешь...

— Молчи. Значит, ты и со мной можешь поступить совершенно так же? Подлец ты! Самый подлый из подлецов!

Не столько слова, сколько тон, каким это было сказано, так поразили Сашку, что он невольно примолк. Зоя медленно, тихо добавила, сама удивляясь тому спокойствию, с которым это у нее получилось:

— Я теперь знаю, какой ты страшный подлец. Ты — пережиток. Пошлый обманщик!

— Но, Зоенька, честное слово... Зачем ты... ведь я же тебе говорю...

— Все, что ты мог сказать, ты уже сказал! Не только мне, но и Поле...

— Но она же сама, ей-богу…

— Я, понимаешь ли, Зоя, все тебе расскажу! Все без утайки! Да и чего таить? Конечно, частью, наверно, и пережиток... Надо признаться: подло... но это же было, глазастенькая, до нас с тобой! Ну, когда я был еще вроде как холостым, свободным... А раз это так, то чего же?

Не замечая, что говорит бессвязно и глупо, в то время как Зоя с беспощадной, холодной ненавистью отмечала про себя каждую несуразность, каждый фальшивый оттенок в его словах, Сашка торопливо забормотал:

— Ну было... ну и что? Подумаешь какое дело! Ну ночевал там, ошибся, понимаешь. Вот и все! А что я, действительно: жениться, что ли, на ней буду? Эка невидаль, с ума сойти! Но вот я клянусь... чем хочешь готов поклясться, что только тебя и люблю! И как сказал, что женюсь, так именно и женюсь! Хоть завтра. У меня с матерью на этот счет полная договоренность! Уж ты поверь. Я ведь слов на ветер не бросаю: как сказал, так и будет! Неужели ты думаешь, что я уж такой пережиток, чтобы позволил себе такое, что было у нас с тобой, кабы не любил тебя, глазастенькая, и не хотел жениться? Эх, ты... уж сразу и разозлилась!

С широкой, доброй улыбкой он попробовал снова взять ее за руку и притянуть к себе. Но Зоя вновь решительно уклонилась. В душе у нее, пока Сашка бормотал свою глупую лживую тираду, стало вдруг удивительно ясно. Зоя даже с недоумением подумала: «Неужели это я только что от горя готова была умереть? Любила... кого? Этого глупого, пошлого дурака? Вообразила бог знает что. Поддалась случайному увлечению... вот и все! О чем здесь думать и говорить? Зачем стоять здесь с этим врущим, изворачивающимся типом?»

— Я больше не имею к тебе никакого отношения.

Шмельков испугался:

— Но я же тебе клянусь...

— Можешь клясться кому угодно и в чем угодно,— жестко и ровно сказала Зоя.— Тебе это, как выяснилось, ничего не стоит. А я не хочу с тобой не только встречаться, но даже и думать, знать о тебе. С этого дня мы чужие. Понял?

— Но как же так?

Он спросил это в полнейшем смятении, и Зоя почувствовала, что только теперь он начал догадываться о происходящем по-настоящему, всерьез. Только теперь переживет хотя бы частицу того, что уже поняла и пережила она. Поймет, переживет — и так же, как и она, ужаснется...

На секунду в ней шевельнулось чувство прежней любви, нежной жалости, которую она совсем еще недавно испытывала к Сашке. Но она нашла в себе силу подавить это живое чувство. Почти грубо Зоя сказала:

— Хватит! Уже поздно. Я спать хочу.

— А как же я? Зоенька, ну дослушай,— робко, просительно забормотал Шмельков.— Я просто тебя прошу...

— Ты просишь?

Она решительно оттеснила его на две ступеньки вниз, позвонила и, когда Толька открыл ей дверь, молча, стараясь не вслушиваться в то, что бормочет ей вслед одиноко топчущийся на площадке Сашка, пошла в комнату.

— Что с тобой, доченька? — спросила ее обеспокоенная Анна Егоровна, выглянув в коридор из кухни.

— Ничего,— нелюдимо ответила Зоя.

— Как ничего?

— Да так! — И молча прошла к себе.

Прознал дед Егор, что внучкин ухажор еще за другой девкой ухлястывает и решил намекнуть ей (Окончание)